— И пусть боги возьмут души ваши.

Аксинья в последний раз смахнула с щеки слезу и, встав между волками, отправилась за ними, больше ни разу не посмотрев назад.

— Да хранят тебя боги, пташка.

— Да хранят тебя боги.

* * *

Площадь, залитая закатными лучами, вся была заставлена столами. И только в середине ее, как в старые времена, стояла одинокая лавка, накрытая периной. На нее старались не смотреть, но я издалека видела, как взгляды вчерашних старух то и дело падают в ее сторону. Больные, испуганные, разбитые. Столько тел и душ было покалечено на этом месте. И сколько еще будет…

— Мы все правильно сделали, — сказала я, когда Ждана вздрогнула, тоже заметив лавку. Она никогда не узнает, как это… Когда тот, кого ненавидишь, касается тебя не только взглядами, но и пальцами, губами, языком… И слава богам, что хотя бы ее это обошло стороной.

— Я боюсь за тебя.

Ее шепот пробирает до дрожи, камнем вставая поперек горла. И все-таки проваливается глубже. Под ребра. И оттуда ему уже некуда деться.

— Не бойся, Ждана. Сегодня я, как никогда, счастлива.

И, сжав ее ладонь в своей, делаю уверенный шаг вперед.

Толпа передо мной расступается. Раздаются негромкие шепотки. Но я иду вперед с прямой спиной и гордо поднятой головой.

— Эта блаженная опять что-то вытворила?

Я оборачиваюсь на такой знакомый голос. Рябая Аленка теребит в пальцах косу и со страхом посматривает в мою сторону.

— Бу!

Не могу удержаться. И от этой детской выходки окончательно расслабляюсь. Это мой Сэтморт. Мой дом. Мое право защищать его. И даже рябая Аленка — моя.

Аленка вскидывается, желая ответить… Но на деревню, вместе с закатными лучами, вдруг опускается тишина. Она, словно непроницаемая темнота, окутывает площадь. И становится тяжело дышать этим густым и давящим воздухом. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — пришел Дарен.

Светлые волосы растрепаны, и пара прядей спадают на лоб, скрывая под собой глаза. Но я знаю их цвет. И знаю каждый оттенок их. И знаю, что сейчас в них предвкушение, которое сменится яростью. Не оттого, что Аксинья сбежала — не нужна она была ему. Оттого, что я ослушалась, пошла против приказа. Показала, что для меня он не хозяин.

— Ярило в права свои вступил, благословил Сэтморт стадом да землею вспаханной. Так и мы его уважим. Оросим кровью да семенем землю, чтобы всходы были густы, чтобы скот — сыт да жирен, чтобы добром за добро отплатить.

И, усевшись во главе стола, что стоял недалеко от лавки, лениво взмахнул рукой, разрешая присесть и остальным.

В звенящей тишине девушки заняли свои места и так же молча принялись вкушать угощения, что готовили всей деревней. Вон хлеб да пироги, что я вчера с самого ранья пекла для сегодняшнего дня. Вон — запеченные тушки, добытые Златой. В кувшинах молоко, которое сегодня уже успела надоить наша новая пастушка. Прошлогодние яблоки и ягоды, собранные под внимательным приглядом Олеси. Блестящий самовар, что принесла из дома Мила. И даже рябая Аленка не осталась без дела. Я видела, как Дарен подносит к губам кружку с медовухой по рецепту Аленкиного прадеда. Отпивает, и одобрительно улыбается. Аленка выдыхает с облегчением и больше не смотрит ни на Дарена, ни на меня, ни на лавку.

Звезды рассыпаются по небу, когда Дарен наконец-то встает и широким шагом направляется к центру площади. Девушки разжигают костры по краям. Мила достает свирель, и над Сэтмортом разливается жалобная протяжная мелодия.

— Лиззи, где моя новая пташка?

Он шарит взглядом по площади, стараясь отыскать меня. Но меня искать не надо. Я выхожу к нему, не опуская глаз. Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Ждана в последний момент хватает меня за руку, стараясь то ли удержать, то выйти и разделить со мной мою участь… Но я мягко разжимаю ее пальцы на своем запястье. Это я впустила Дарена в Сэтморт. Мне и нести ответ перед богами. И перед самим Дареном, коли богам так угодно.

— Улетела птичка твоя, Дарен.

Голос звучит твердо и насмешливо. Я вспоминаю все, чего лишилась, и последние капли страха отступают. Мой отец ушел к прадедам. Мой любимый — не увидел своего сына. Мой сын — не сделал и вдоха на этой земле. И даже озеро мое, моя душа — превратилось в вонючее зеленое болото. Так чего бояться мне, коли все, чего еще может лишить меня Дарен — это жизнь и целые кости?

— Птицы всегда улетают, если не посадить их в клетку и не подрезать крылышки.

Он угрожающе наступает. И в лунном свете бледная кожа его да водянистые глаза становятся почти бесцветными. Да и сам Дарен больше похож на злобного духа, что вырвался за пределы Нави, чем на человека.

— Так отчего же ты, милая моя Лиззи, не удержала птичку? Надо было-то всего-навсего переломать крылья да лапки, чтоб не только не взлетела, но и убежать далеко не смогла. А теперь что, Лиззи?

Еще шаг, и пальцы смыкаются на моем горле. Так привычно, что уже не страшно. Где-то за спиной всхлипывает от ужаса Ждана. Звезды осыпаются с небосклона над головами. И я знаю — это знак от богов. Ярило привел скот в Сэтморт. Хранители объявились впервые за долгие-долгие годы и спасли Аксинью. А значит, и наши души могут обрести спасение.

Дарен наклоняется ниже. Так, чтобы его водянстые глаза были вровень с моими. Легкие заполняет запах чеснока. Тошно, но я широко улыбаюсь. И даже ладонь, держащая меня за горло, не мешает этой улыбке.

— Может, ты просто снова хочешь оказаться на ее месте?

И, больше не задавая ни вопроса, швыряет меня на накрытую периной лавку.

Громкий нервный хохот вырывается из моей груди, мешая сделать вдох. Снова. Я снова здесь. Но теперь твердую поверхность покрывает перина, которой не было в прошлый раз. И Богдан больше не увидит моего позора и стыда. Лишь кучка таких же, как я, старух, каждая из которых побывала на этой лавке. Каждая, кроме Жданы.

Его лицо становится еще бледнее от ярости, когда подошва сапога придавливает меня к лавке. Но тело продолжает сотрясать хохот, который не получается остановить.

— Заткнись!

Пощечина. Голову откидывает в сторону от удара, и я чувствую, как