— Слушаю, матушка.

— Совершеннолетие Мардин очень важно для нашей семьи, — начала она, и её голос стал мягче, обволакивающе, каждое слово падало с продуманной тяжестью. — Ты ведь любишь сестру, Элея. Вы выросли вместе. Она всегда была рядом с тобой.

Рядом. Интересное слово. Как паразит рядом с хозяином. Как клещ рядом с собакой.

— Конечно, матушка, — кивнула я, снова поднеся чашку к губам и снова притворившись, что пью.

Виллария подалась вперёд. Её голос опустился на полтона, стал вкрадчивым, густым.

— Было бы прекрасно, если бы ты показала свою любовь к сестре. Публично. Перед гостями. Мардин заслуживает… знака поддержки от старшей сестры. Ты ведь понимаешь, о чём я?

— Я понимаю, — ответила я, глядя ей прямо в глаза с выражением послушной, чуть рассеянной доброжелательности.

Виллария ждала. Вглядывалась в мои зрачки, искала признаки действия отвара. Ничего этого, разумеется, не было, потому что чай стоял в чашке ровно в том же объёме, в каком был налит.

Секунды текли. Мачеха сжала губы и попробовала снова, с удвоенным нажимом.

— Элея, посмотри на меня. Ты хочешь сделать сестре подарок. Ты хочешь показать всем, что наша семья едина. Ты знаешь, что это правильно.

Я смотрела на неё. Молча. С послушным, пустоватым выражением. Внутри у меня что-то тихо, злорадно веселилось, наблюдая, как Виллария бьётся головой о стену, искренне убеждённая, что за стеной есть дверь.

— Да, матушка, — произнесла я ровно. — Я обязательно подумаю, что подарить Мардин.

Виллария застыла в растерянности. Реакция оказалась совсем не той, на которую она надеялась. Она ожидала безэмоционального согласия и кивка, но в ответ прозвучала лишь учтивая фраза, не несущая в себе никаких гарантий — такая же пустая, как и мой желудок, в котором не было ни капли чая.

Она попробовала ещё раз. Голос стал жёстче, нажим откровеннее, и я уже видела, как под маской заботливой матери проступает загнанная в угол хищница.

— Элея, ты меня слышишь? Я говорю тебе…

— Матушка, — перебила я мягко, с улыбкой. — Я вас прекрасно слышу. И я благодарна за чай. Но я очень устала, и мне нужно выспаться перед завтрашним днём. Вы сами сказали, что день будет длинным.

Тишина. Виллария смотрела на меня. Я смотрела на Вилларию. Между нами стоял поднос с чаем, к которому я не притронулась, и обе мы знали, что происходит на самом деле, только одна из нас была в этом уверена, а вторая начинала подозревать.

— Доброй ночи, Элея, — произнесла мачеха наконец. Голос ровный. Лицо спокойное. Только пальцы, подбирая поднос со стола, чуть подрагивали.

— Доброй ночи, матушка.

Она вышла. Дверь закрылась беззвучно. Я досчитала до десяти, потом встала, подошла к двери и повернула щеколду. Прислонилась лбом к дереву и позволила себе тихо, почти беззвучно рассмеяться.

Утро дня рождения Мардин началось с грохота, криков и запаха горелого сахара с кухни.

Дом превратился в поле боя. Прислуга носилась по коридорам, сталкиваясь на поворотах. Виллария отдавала распоряжения с такой скоростью и так громко, будто ожидался визит императорской четы с полным двором, а в действительности приглашено было человек сорок, из которых половина, как я прекрасно помнила, скажется больными, занятыми или внезапно уехавшими. Никто из дворян выше графского титула ножкой порог поместья Дэбрандэ переступать не собирался, и Виллария, при всей своей амбициозности, прекрасно это понимала. Но злилась она от этого только сильнее.

— Где цветы?! Я заказывала белые лилии, а это что?! Это полевые ромашки! Кто посмел?!

— Госпожа, лавка прислала то, что было…

— Отправьте обратно! Немедленно! И скажите этому бездарному флористу, что если через два часа здесь не будут лилий, я лично прослежу, чтобы он лишился патента!

Я позавтракала в своей комнате. Лирра принесла кашу и чай. Пока ела, прислушивалась к доносившемуся снизу хаосу и мысленно перебирала план на вечер.

После завтрака я достала из ящика стола маленький флакон с «Нежной леди Клэйборн», положила его в поясную сумку и спустилась к чёрному выходу.

Каурая кобыла стояла в деннике, тихая и покладистая. Я оседлала её без помощи Бертама и выехала через боковые ворота. Никто меня не окликнул. В доме, охваченном предпраздничной лихорадкой, моё отсутствие заметили бы ещё нескоро.

Утренний воздух был прохладным, пахло скошенным сеном и яблоками. Поля вдоль дороги уже тронула первая позолота осени.

Кассия ждала на нашем берегу, верхом, в рабочих штанах и сапогах, перепачканных землёй. Сезон сбора сильфия был в разгаре, и по Кассии это было видно: загорелое лицо, обветренные руки, тёмные круги под глазами от ранних подъёмов. Но глаза горели тем живым, деятельным блеском, который появляется у людей, занятых делом, которое их по-настоящему увлекает.

— Доброе утро, — сказала она, приподнимая бровь. — Ты рановато. Я думала, у тебя сегодня грандиозный праздник.

— У Мардин грандиозный праздник. У меня грандиозная головная боль, — ответила я, спешиваясь. — Кассия, у меня для тебя кое-что.

Я достала из сумки флакон и протянула ей. Кассия взяла его двумя пальцами, повертела, прочитала надпись на аккуратной этикетке, выведенную рукой Марги: «Нежная леди Клэйборн. Парфюмерный дом Элвери».

— Красивое название, — сказала Кассия. — Это из наших цветов?

— Из ваших цветов. Попробуй.

Кассия откупорила пробку и поднесла к носу. Несколько секунд молчала, прикрыв глаза, и я видела, как её брови чуть приподнимаются, а губы складываются в одобрительной улыбке.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — По-настоящему хорошо. Мягкий, тёплый, и эта сладость из сильфия… она здесь совсем по-другому звучит, чем в чистом виде.

— Мы добавили ирисовый конкрет.

Кассия аккуратно закупорила флакон и убрала во внутренний карман.

— Сколько цветов ушло?

— Два мешка на один флакон концентрата.

Кассия присвистнула.

— Два мешка. При нашем урожае это… — она прикинула в уме, — около тридцати флаконов концентрата за сезон, если отдавать все срезы. Маловато.

— Для масла, да. Но я собираюсь продавать готовый парфюм, Кассия. Одного флакона концентрата Марге хватает на пятьдесят флаконов парфюма. Тридцать концентратов за сезон, это полторы тысячи флаконов готового продукта.

Кассия подняла бровь.

— Полторы тысячи. И сколько за флакон?

— Десять золотых империалов. Пока это новинка и эксклюзив парфюмерного дома, цену можно ставить высокую. Столица любит платить за то, чего больше ни у кого нет.

В карих глазах Кассии