И тут я вижу её. Как? Что она делает здесь глубокой ночью? Неужели что-то случилось?

Дарья идёт по коридору в противоположном конце. В белом халате поверх обычной одежды. С планшетом в руках. Волосы убраны, лицо сосредоточенное, деловое.

Не могу оторвать от неё взгляда. Она — единственное, что сейчас для меня существует. Даша что-то говорит молодой медсестре, кивает, делает пометку.

Инстинкт кричит: отвернись, спрячься, исчезни. Но ноги отрываются от пола сами. Я делаю шаг вперёд, потом ещё. Горло сжимается, голос взрывается чужим хрипом:

— Дарья!

Звук режет гулкую тишину коридора. Несколько человек оборачиваются. Она замирает. Медленно, очень медленно поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются. В её глазах нет шока. Нет ненависти. Сначала — просто узнавание, как будто увидела знакомую мебель. Потом — вопрос. Глубокий, бездонный вопрос.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою, и, наверное, всё моё лицо — сплошная мольба. Мольба не о себе. О той, что сейчас за дверью.

Она смотрит на меня несколько секунд. Потом что-то говорит медсестре, та кивает и уходит. Даша поворачивается и идёт ко мне. Твёрдыми, ровными шагами. Не спеша. Не убегая.

Останавливается в двух шагах. Молчит. Ждёт.

— Привет...

Это слово вырывается отчаянным выдохом, я не знаю, что должен говорить дальше, да и захочет ли она меня слушать?

— Что-то случилось? — просто задаёт вопрос, без эмоций, абсолютно ровно, как робот.

— Ильинична… — выдавливаю я из пересохшего горла. — Моя соседка… та, с которой ты общалась, когда вещи мои привозила, помнишь? У неё инсульт… Я только её только привёз, ещё ничего не говорят, ты здесь работаешь?

Слова вылетают обрывками, бессвязно. Я запинаюсь, пытаюсь собрать мысли в кучу.

— Я заплачу сколько нужно, но мне очень важно, чтобы её спасли, райне важно... Я не знаю, к кому ещё можно обратиться. Прости. Прости, что окликнул.

Даша молча слушает. Её лицо не меняется. Потом она переводит взгляд на дверь отделения, где Ильинична, и обратно на меня. Она делает шаг вперёд, подходит к пластиковым стульям у стены и садится на один. Потом кивает на стул рядом. Жест ясен: «Садись. Говори».

Я опускаюсь рядом. Расстояние между нами — полметра. Кажется, будто оно раскалено докрасна. И я начинаю говорить. Всё подряд. Про сгоревший дом. Про то, как Ильинична ослепла, пока я сидел. Про работу в храме. Про её падение буквально час назад. Про свой страх, что она умрёт из-за моей нерасторопности, как моя мама, как её мама. Голос то хрипит, то срывается. Я не прошу прощения за прошлое. Я просто излагаю факты своего настоящего кошмара. Показываю ей дно, на котором нахожусь.

Она слушает. Не перебивает. Смотрит то на свои руки, то в стену напротив. Когда я заканчиваю, в коридоре воцаряется тишина, густая и тяжёлая.

Потом она говорит. Голос у неё ровный. Профессиональный.

— Ирина из Светлого права. Нужна комплексная помощь. Невролог, офтальмолог. Здесь это можно сделать. — Она делает небольшую паузу. — У меня тут… есть контакты. Я помогаю этому отделению. После мамы… — она не договаривает, но я понимаю. — Я поговорю с заведующим. Организуем консилиум. Операцию на глаза можно сделать в плановом порядке, после стабилизации состояния.

Она говорит дело. Чётко, по пунктам. И в конце добавляет:

— Одному тебе не справиться с уходом после больницы. Нужна будет сиделка, реабилитация. Я найду хорошего специалиста. Мы справимся.

Мы.

Слово повисает в воздухе между нами. Нежное и оглушительное, как взрыв. Оно не про «я помогу тебе». Оно про «мы справимся». Как команда. Как… как союзники.

Я замираю, не в силах пошевелиться. Смотрю на её профиль, на решительную линию губ, на тени усталости под глазами, которые теперь видны так близко. Всё, что я мог выжать из себя, — это хриплый шёпот:

— Спасибо.

Она кивает, встаёт.

— Подожди здесь. Я всё узнаю и вернусь.

И уходит по коридору, её шаги тихо отдаются в тишине. Я остаюсь сидеть на жёстком пластиковом стуле, и внутри меня бушует ураган из немыслимого облегчения, стыда и какой-то новой, щемящей, совершенно незнакомой надежды. Она не отвернулась. Она не плюнула. Она сказала «мы».

глава 32

«Мы справимся».

Эти слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить. Я говорю их ровным, деловым тоном, будто обсуждаю смету на ремонт крыши в Светлом. Но внутри — полный, оглушительный хаос.

Увидеть его здесь, в этом коридоре… Это как получить удар тупым предметом в солнечное сплетение. Воздух застревает в лёгких. Но не от страха. Не от ненависти. От полной, абсолютной неожиданности. Зачем он здесь? Почему именно в этом центре? Что случилось?

Когда он крикнул моё имя, хрипло, отчаянно, я обернулась. И я увидела его лицо. Оно было другим. Стёртым. Усталым до самого дна. И в глазах — не требование, не манипуляция. Мольба. Такая голая и настоящая, что становится физически больно.

Алексей начинает говорить, я слушаю. Стою и слушаю, как этот мужчина, который когда-то мог одним взглядом сломить и купить, теперь спотыкается на каждом слове. «Ильинична… давление… глаза… почти слепая…». И на его словах, когда он произносит: «Боюсь опоздать… боюсь не спасти…», что-то обрывается и во мне.

Этот страх. Я знаю его на вкус. Горький, металлический, всепоглощающий. Страх не успеть. Не донести. Остаться один на один с тишиной, в которой больше никогда не будет голоса самого близкого человека.

Ненавижу ли я его? Нет, ненависти не осталось. Она выгорела дотла в те недели после мамы, оставив после себя холодный пепел и пустоту. Жалость? Нет. Жалость — это для слабых. А он не слабый. Он сломанный. И в этом разница.

Но когда он произносит «не спасти», я вдруг понимаю: я не могу этого допустить. Не ради него. Не ради той старушки за дверью, которую он, этот чудовищный эгоист, тащит на себе. Не из-за искреннего ужаса в его глазах, который я узнаю слишком хорошо. Ради самой себя — потому что, если я сейчас развернусь и уйду, я стану хуже, чем он когда-то был. Стану тем,