Прохлада сковала землю совсем недавно, и озеро еще не успело окончательно остыть. Здесь, под водой, было гораздо теплее, да и ветер не трепал мокрые волосы, не холодил кожу под полупрозрачной тканью. Я открыла глаза, почувствовав, как стайка рыбешек проскользнула мимо, зацепив плавниками щиколотки. Воздух в легких заканчивался, но выплывать и снова видеть Ждану не хотелось. И я продолжала наблюдать за тем, как птицы, пролетающие над озером, отбрасывают тень на песок. За тем, как серебристые мальки жадно открывают рот. За тем, как лениво колышутся зеленые водоросли. Иногда мне тоже хотелось забыться и стать водорослью: дремать вечно в окружении ласкающих волн и мелких рыбешек. Не чувствовать. Так, чтобы в груди больше не свербило от несправедливости и отчаяния. Вот я и наблюдала за подводным миром до тех пор, пока не начала задыхаться.

Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее — дочери старейшины.

Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее — ведьма лесная — научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд — хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.

— Вылезай, а то простудишься.

— Сама же спихнула, — я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.

Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле — маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?

— Вета, да что с тобой⁈ — удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.

Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.

Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки — хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.

Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана — стояла на своем до последнего. Я любила его.

Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.

По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер — я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.

Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», — пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.

Шаг.

Еще один осторожный шаг.

И сердце, что еще недавно так гулко стучало в груди — остановилось.

Мой Богдан, забыв о назначенной встрече, обнимал другую. Я не видела ее лица, но эти рыжие волосы не спутать ни с какими другими. Он зарывался в них пальцами, а мое тело немело. Он целовал ее губы, а я забывала дышать. Он поднял подол ее рубахи… А я даже не почувствовала боли.

Не чуя под собой земли, отступила к дороге. Под ногой хрустнула ветка… Но они ничего не услышали. И тогда я бросилась бежать со всех ног. Домой. Туда, где можно будет наконец заплакать.

Вот только слез так и не было. Всю ночь я просидела у открытого окна с зажженной лучиной. Хотелось надрывно зареветь, рвать на себе волосы и крошить все