Округлая бутыль на столе ловила свет от двух свечей в плен своих изгибов. Гость отпил налитого в кружку вина и взглянул на замершего хозяина. А тот, погрузившись в воспоминания молчал.

— И что ж далее? — наконец спросил гость.

— Далее? — хозяин очнулся от раздумий. — Далее настигло нас возмездие.

*****

Морхей отправился в столицу искать защиты у своего покровителя, ибо после драки той тучи над ним сгустились до грозы. Строго настрого велел нам троим из усадьбы носа не казать, потому как молодцы те, что участвовали в драке нас троих и запомнили. Теперь грозило нам правосудие, уж не знаю честное иль нет. Я своей вины не отрицал и понимал, что за такое награждать не станут, разве плетью и то еще в лучшем случае.

Госпожа Морхей, супруга, значит, после отъезда мужа изволила наорать на меня и велела из каморы моей не выходить до приезда мужа. Но и то не помогло. Прибыли из Бора молодцы, Навроде протекторских в Гордарии, и сообщили, что исполнить они должны правосудие и забрать смутьянов. Предъявили обвинение в провокации и членовредительстве. Особенно старался командир их, молодой воин с щегольскими усами, похожими на два тощих пера. Имея на меня большой зуб, супруга Морхеева отдала меня без препон, а со мной и Ариску с Вилеем.

Демон спрашивал, не хочу ли я убить и этих. И я, поглядывая на сытые, лоснящиеся рожи, на мечи в добротных ножнах и доспехи, прикидывал, сколь искусны эти воины в бою. Но потом посчитал, что Морхею я и так сделал достаточно неприятностей и ничего не предпринял.

Нас погнали в город. Всадники глумились с высоты над тремя связанными узниками. Пускали коней то шагом, то галопом. Потому к Бору мы все трое прибыли изрядно камнями дорожными битые. Закинули нас в подвал управский. Сухой, к слову и тёплый, с едином окошечком под самым потолком. Высоты там довольно было, чтоб встать во весь рост. И я, по наивности свое полагал, что не так всё плохо, раз хоромы нам выделили почти что королевские. Не пойми не верно, я бывал в разных узилищах, и как пленник и как охранитель, и ни в одном не было столь уютных камор. Кормить, само собой, никто не собирался, потому просидели мы до вечера. А там прибыл дядька Боря, привёз харчей, передал чере окошечко, поспрашивал, что да как. Посетовал, что Морхей вернётся через три дня только. Край казался далёким и недостижимым, и я решил, что справлюсь.

Однако на следующий день началось самое интересное. Нас из подвала вынули и без объяснений погнали в колодках по улице в крепь на окраине. Та уж выглядела пострашнее. Да и воины, что нас сопроводили были более суровы и подтянуты. Чуял я, что злоключения наши только сейчас начались.

В той крепи определили нас в узилища, что по удобству, пожалуй сравнятся с собачьей конурой. Каждому отдельное. Даже вход в них походил на отхожую дыру. Пришлось согнуться в три погибели, чтоб пройти, а уж внутри и не разогнуться, ног не вытянуть. Как есть конура собачья. Только мы-то не собаки, считай покрупнее маленько. В общем, одна мука. В тех клетях просидели мы сутки, может больше. После, посчитав, что мы устрашились достаточно, нас вытащили по одному в палаческую. Бывал ты в таких? Могу спорить, что нет. Хотел тебя папенька определить однажды, да не успел. А может и совесть заела. Не оценил ты усилий человеческих, да выдумки. А людишки в этом деле ой, как изобретательны.

*****

— Когда это было? — напрягся гость. — Не припомню…

— Так, и не надо тебе, — рассмеялся чуть захмелевший хозяин, — на что оно? Только кошмары множить. Так слушай далее.

*****

В палаческой, как и ожидалось, пахло копотью, потом, мочой, кровью и железом. Я уж к тому времени позабыл этот запах. А теперь он меня, как лицом об пол, снова вернул к прошлому. Ежели ты думаешь, что там я героически решил терпеть муки, то ошибаешься. Того допустить я никак не желал, хотя и был готов к худшему.

А тот щёголь с усиками, да сальным лицом возле меня ещё и кривлялся.

— Посмотрим, — говорил, — из какого теста ты слеплен, срамота. То не чужие кости ломать, твои, поди, не прочнее.

Не напугал. А демон отступил, паскуда, видимо, решив показать в очередной раз вместилищу, каково это, человечье существование.

Посадили на окованное железом кресло из грубой доски, привязали руки и ноги, чтоб не двигался. А после начались вопросы. Не встречаемся ли Морхей с иритийцами, не продавал ли свою совесть, не принимал ли демонитов у себя.

— Ты подумай, — кривлялся щёголь, — коль вспомнишь, так и жив останешься, и даже целёхонек.

И по новой. Палач инструментом поигрывает, показывает, чтоб страху нагнать прежде дела. Хотели извести купца, и грозила ему, судя по вопросам не ссылка, а палаческая. Тут уж я начал думать, как мне от купца беду отвести. Есть ведь ещё и те двое, Ариска с Вилеем. Коль в себе я был уверен, то в них сомневался. Требовалась придумка, что выдернет нас всех из этой крепи и отвадит ворогов доносы писать. Видно же, что месть то мелкая, паскудная, пока дальше этой комнаты не упорхнувшая. Вот получи они признание, тогда уж понесутся люди добрые с допросными листами далее.

И на счастье моё вспомнил, как один из товарищей моих по сколе расписывал, как он в Ардени изучал посольство. И была там персона, которая помогла бы мне сейчас. Нет, ты не думай. Персона та мертва была уж много лет, но о том никто не знал кроме товарища моего, да меня, пожалуй. Сочли его пропавшим. И это было мне на руку.

— Знаешь ты, убогий, с кем разговариваешь? — начал я. Весь мой расчёт был на то, что слухи до провинции из столицы доходили медленно. И коль, узнали тут, как дела обстоят, то в сильно искажённом виде. Мостик на свободу хрупкий, но единственный.

Щёголь аж слюной поперхнулся от такой дерзости. Вестимо ль, оборванец босый смеет ему указывать. Попросил я у Морхея извинений у себя в мыслях, и продолжил.

— Я вас каждого на дыбу приведу, коль сей же час не отпустишь!

— Это кто ж тут тявкает? — усмехнулся щёголь, переглянулся с писарем, а после и с палачом.

— Не желал я раскрывать инкогнито,