— Они почти вырвались…, прошли через все патрули… — я наконец выдавливаю из себя, голос дрожит так сильно, что я сама едва разбираю слова.

Отец крепко сжимает моё плечо, не давая мне выскочить обратно на открытое место. Он видит, что я готова броситься прямо в ледяную воду, искать его даже среди обломков.

— Тихо, дочка. Не дыши даже. Пока они не ушли, мы не можем даже пошевелиться. Может, он успел спрыгнуть с катера перед взрывом. Не теряй надежды раньше времени. Но нам нужно убираться отсюда сейчас. Нас не должны заметить.

Мы тихо возвращаемся в дом, отец сразу запирает дверь на два запора и подходит к окну, прислушиваясь к звукам с залива. Пока угрозы нет — клановые ещё не начали прочесывать деревню, они заняты подъемом обломков. Я опускаюсь на старую диванную кровать у стены, пальцы всё ещё дрожат, и сама не замечаю, как рука нащупывает под подушкой что-то гладкое. Это старая фотография, что я прячу там уже полгода.

На снимке мы с Яном прошлым летом стоим на пристани, он обнимает меня за плечи, ветер растрепал его светлые волосы, оба смеёмся в камеру, на фоне покачивается катер его отца с той самой меткой на руле. Я прижимаю фотографию к груди, слезы снова капают на глянцевую бумагу, размывая краску на углу, где стоит его подпись.

Отец садится рядом со мной на край кровати, достает из кармана старую пачку солёных крекеров и кладёт её на стол, не торопит меня. Он знает, что мне нужно время, чтобы переварить то, что я только что увидела. За стеной тихо шумит прилив, а в доме висит тяжелая тишина, которую никто из нас не решается нарушить первым.

Я постепенно выравниваю сбившееся дыхание, тыльной стороной ладони вытираю мокрые от слёз щеки, но всё ещё крепко прижимаю к груди смятую фотографию с Яном. Отец тихо сидит рядом на краю кровати, не торопит меня, только изредка косится в окно — клановые до сих пор не трогаются с места, копошась у поднятых с воды обломков.

В голове медленно, как сквозь туман, всплывают последние слова Яна из обрывающегося разговора — я запомнила их наизусть сразу, как только услышала. Если он смог выпрыгнуть из катера перед взрывом, если выбрался — он точно пойдёт в Умбралл, как и договаривались.

— Я вспомнила, — я поднимаю голову и смотрю на отца, в груди снова разгорается слабая, но упрямая, горячая надежда. — Он же сказал перед разрывом связи: если что-то пойдёт не так, если мы разминёмся, он будет ждать меня в Глубинном Умбралле. И станет оставлять записки в семнадцатой ячейке, в северном блоке городских камер хранения. Даже если он ранен и добирается туда медленно — я приду. Я обязательно пойду за ним.

Отец медленно кивает, соглашаясь с моими словами. Он видит, что эта надежда уже не отпустит меня, и просто мягко сжимает моё плечо большой тёплой ладонью, поддерживая. За окном последние лучи заходящего солнца гаснут над заливом, тень от крейсера ложится на деревню, а я кладу фотографию в карман куртки и крепко сжимаю рунфон в руке. Завтра на рассвете я отправляюсь в Глубинный Умбралл. Что бы ни случилось, я найду его — живого или мёртвого.

Ночь проходит почти без сна. Я лежу на диване, смотрю на пятно лунного света на полу и всё кручу в голове его последний голос, сквозь помехи, но такой живой, такой родной.

Когда небо на востоке начинает тихо сереть, я уже встаю, достаю из шкафа свой старый водонепроницаемый комбинезон, проверяю ножны с ножом, который подарил мне Ян ещё на моё пятнадцатилетие. Я кладу в рюкзак аптечку, три банки консервированной рыбы, пару упаковок сухих крекеров, флягу с пресной водой и маленький переносной фонарь с мелким морским кристаллом на всякий случай.

Отец уже не спит, а стоит у стола и заваривает горячий чай из морских трав. Я чувствую, что он смотрит на меня всё это время, не отрывая глаз, подбирает слова, чтобы отговорить.

Когда я закидываю рюкзак на плечо и подхожу к двери, он наконец решается заговорить, его голос низкий и напряжённый, в нём слышна плохо скрытая тревога:

— Мира, послушай меня. Пилоты клана Роар оказались куда лучше, чем мы думали раньше. Вчера они подбили Кьеля, а он один из лучших пилотов, что я знаю. Может тебе лучше остаться? Мы придумаем что-нибудь ещё…

Я останавливаюсь у двери, и поворачиваюсь к отцу. В горле у меня стоит ком, но я не собираюсь плакать — я уже выплакала все слёзы за бессонную ночь. Я знаю, что он прав, знаю, что риск огромный, но я не могу остаться. Не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой решит всё за меня.

— Пап, я не могу остаться. Мне точно надо знать, жив он или нет.

Отец внимательно смотрит на меня, потом достаёт из-за пояса свой рунный пистолет и протягивает его мне.

— Дочка, возьми. Тебе он сейчас нужнее.

Беру пистолет, прячу его за пояс комбинезона, рядом со своим, проверяю ещё раз всё в рюкзаке и толкаю дверь. Холодный утренний ветер с залива ударяет мне в лицо, пахнет солью и сырой резиной понтонов.

Я делаю шаг за порог. К новому этапу своей жизни.

Глава 4. Побег

13 сентября 3760 года. Суббота. Миранде Лунн 16 лет.

Рассвет только разгорается над заливом, небо разлилось нежно-розовым цветом у горизонта, но в тени старых построек ещё держится прохладный предутренний сумрак, а доски настила мокрые от ночной росы, которая просачивается сквозь тонкую подошву моих кроссовок.

Я иду по узкому проходу от дома прямо к сухому доку — небольшому закрытому ангару для лодок, который отец построил своими руками ещё, когда я была маленькая. Он всегда держит свой подводный скоростной глиссер здесь, готовый к выходу в любую минуту.

Внутри ангара пахнет свежей