В-девятых, Галюла подчеркивает важность эффективной кампании информационных операций: «Если и была область, в которой мы были определенно и бесконечно глупее наших противников, то это оказалась пропаганда». [92] Возможно, это и так, но случилось это не потому, что французы не понимали важности информационной войны. Просто у них не было никакого «продающего» послания, по крайней мере для мусульман. Пятое бюро было создано в 1945 году и к 1953 году, когда Лашруа и Салан готовились привить военным принципы laguerresubversive, было переформировано в Бюро психологической войны[190]. В Алжире психологические операции находились в центре внимания полковника Роже Тренкье, который воспользовался «Битвой за город Алжир», чтобы увеличить численность звуковещательных рот, рот по распространению листовок, а также киногрупп, чьи задачи заключались в «поддержании морального духа французских войск и удержании сельских масс от заражения». Офицеры и сержанты проходили подготовку в Центре по обучению подрывной деятельности. В августе 1957 года после Суэцкой экспедиции перед 5-м бюро была поставлена задача выстроить операции таким образом, чтобы они достигали максимального психологического и человеческого воздействия путем создания идеологии Algériefrançaise в противовес алжирскому вѝдению Фронта национального освобождения. Необходимо было «восстановить атмосферу доверия» и «убедить (французские войска) в реальности la guerrerévolutionnaire». [93]
Галюла не замечает двух вещей: во-первых, кампания психологической войны, проводившаяся в Джебель-Азза-Мимуна под его руководством и заключавшаяся в демонстрации фильмов о славе Франции во Второй мировой войне и организации политических собраний, больше напоминала дешевый фарс. [94] И хотя французская пропагандистская кампания со временем становилась все более изощренной, обращаясь к мусульманским женщинам и очерняя ФНО как банду головорезов, главный архитектор психологических операций Фронта Аббане Рамдане обвел вокруг пальца толпу поклонников laguerresubversive, создав символы алжирской независимости, такие как флаг и национальный гимн; организовал бойкот французских кафе, кинотеатров, и таких товаров, как сигареты; организовал дезертирство мусульманских игроков из французской сборной накануне чемпионата мира по футболу и пропагандировал идею мусульманского единства через декларации Фронта национального освобождения, публикуемые в подпольной прессе, которая изолировала умеренных, готовых пойти на компромисс с французами, а также главного соперника ФНО в лице Национального алжирского движения (НАД). [95]
Галюла также не признает, что тогда как французские психологические операции не возымели большого успеха у мусульман, ониа оказалась очень влиятельными среди французских противоповстанцев и сыграли центральную роль в политизации французской армии, в основном потому, что были направлены не только против Алжира, но и против Франции. Французские солдаты под руководством Шарля Лашруа в полной мере унаследовали убеждение колониалистов в том, что самым большим препятствием на пути к победе является пораженчество внутри страны, которое представляло собой неизбежный побочный эффект демократических ценностей и многопартийной системы, которые оказались неспособны привить идеологическую сплоченность и социальную и моральную дисциплину, необходимые для противостояния монолитному революционному врагу. Этот образ мышления давно укоренился во французской колониальной армии, по крайней мере с тех пор, как Бюжо и его приспешники выступали против неблагодарности французских гуманитариев. Лиотэ усилил это чувство отчуждения, когда объединил социальный католицизм с имперской миссией, утверждая, что империализм сохраняет традиционные племенные социальные структуры и гарантирует справедливость для имперских подданных, тем самым изолируя их от националистических движений. [96] Такое отношение помогает объяснить, почему во время Второй мировой войны колониальная армия сохраняла упорную лояльность Вишѝ, чей лидер Филипп Петен представлял патерналистские, католические ценности, отвергнутые светской Третьей республикой. В то же время цивилизующая миссия империализма призвана была возродить упадочную республику, вдохновляя и морализируя ее граждан. В этой традиции французские сторонники la guerrerévolutionnaire пропагандировали войну в Алжире как «крестовый поход за духовное и национальное будущее Франции» и за честь армии, которая — помимо загона в угол полувооруженных друзов и голодающих рифийцев — не одержала с 1918 года ни одной значимой победы. [97]
Так что, если Галюла и жаловался, что французские кампании психологической войны были чисто реактивными, [98] то это случилось потому, что предпосылки, на которых они основывались, устарели в Алжире на 130 лет, и не согласовывались с мнением граждан современной светской Французской Республики, большинство из которых к маю 1959 года пришло к выводу, что Франция претерпевает имперское распятие в Алжире по приказу армии. [99] Де Голль так же легко победил французских специалистов по психологическим операциям, как и Аббане Рамдане, донеся до них простую мысль, что имперские противоповстанческие авантюры на самом деле подрывают величие Франции, а не способствуют ему, и являются препятствием для модернизации.
Итак, французские психологические операции провалились как на алжирском, так и на внутреннем фронтах. По мнению одного французского историка того конфликта, армейская программа психологических операций являлась «посредственной пиар-кампанией, составленной дилетантами», которые не знали ни арабского, ни берберского языков, в лучшем случае имели путаные и противоречивые представления о природе мусульманского общества и «применяли свою ностальгию по Индокитаю к алжирской проблеме». [100] В конечном счете, даже в информационной войне важно ключевое послание. Последний французский командующий в Алжире пришел к выводу, что французские психологические акции провалились, «потому что они не смогли найти чувства, которые можно было бы использовать», и которые могли бы сравниться с «желанием увидеть уход европейцев и добиться независимости». [101] Психологические операции не смогли предложить мусульманскому населению вѝдение светлого будущего в Алжире, где доминируют французы, — а только лишь повторение рацций Бюжо с последующим порабощением.
Но если французы не собирались улучшать жизнь мусульман в Алжире, то, по крайней мере, они могли не пускать туда плохих парней. Последний тезис Галюлы заключается в том, что необходимо лишить повстанцев безопасных убежищ, поэтому границы должны быть запечатаны, чтобы предотвратить проникновение. Блокирование границ Алжира стало, вероятно,
