механизмов и ценностей местной туземной культуры. Имперская точка зрения, которая в современном противоповстанчестве воплотилась в виде учения о борьбе за «сердца и умы», хорошем управлении и государственном строительстве, заключается в том, что незападные общества существуют в условиях застывшего времени, что позволит им справиться с принятием таких западных практик, как демократия, верховенство закона и капиталистическая конкуренция. И хотя принятие некоторых или всех этих институтов и в самом деле может повысить качество жизни в некоторых странах, это привело к тому, что солдаты «малых» войн и имперские государственные строители стали рассматривать незападные обычаи и институты как примитивные версии западных. В этом ключе Лиотэ переосмысливал султана Марокко как монарха из рода Бурбонов, в то время как на самом деле его статус потомка Пророка превращался в глазах марокканцев в статус почтенного религиозного деятеля, чья светская власть была строго ограничена. Британские империалисты путали бенгальских навабов и заминдаров с наследственными английскими сквайрами, которых они могли бы использовать для управления крестьянством. В действительности же они были скорее налоговыми откупщиками и мафиози, не имевшими никакой связи с землей, и направлявшими небольшие отряды агентов и бандитов, чтобы те трусили ремесленников и крестьян. [43] Точно так же современные апологеты противоповстанчества, прославляющие «Пробуждение Анбара» как успешное разрушение племенного кода иракского общества, игнорируют тот факт, что они могут иметь дело с окружным боссом или главарем банды, который вышел победителем в недавней борьбе за власть над территорией и экономическими ресурсами.

Однако эти романтически настроенные империалисты конца XIX — начала XX века стремились сохранить туземное общество, словно воплощая в жизнь свои ориенталистские фантазии. Имперская служба, как и малые войны, давала отсрочку от политической и социальной модернизации и сглаживания общественных различий на родине, от которой они чувствовали себя все более отчужденными. Непропорционально большое число шотландцев на северо-западной границе Индии, призванных руководить патанским воплощением каледонских сородичей Роберта Брюса, могли мечтать о том, что они живут в романе сэра Вальтера Скотта. [44] Колонии стали испытательным полигоном для востоковедческих экспериментов в управлении. Лиотэ, этот возрождающийся монархист, надеялся, что пример стабильного марокканского султаната сможет вдохновить светскую, эгалитарную Францию на возрождение перед лицом социализма и хаоса по более традиционалистскому образцу. [45] Глубоко консервативный Лугард стремился институционализировать дворянство фулани в Нигерии по образу и подобию угасающей английской аристократии.

Попытки Лиотэ и Лугарда институционализировать феодализм и сделать его терпимым привели как минимум к пяти проблемам, которые находят отклик и в современном празднестве противоповстанчества. Во-первых, колониальные администраторы придерживались фундаменталистской версии теории развития 1960-х годов, согласно которой первопричиной восстаний коренного населения была бедность, которую можно было устранить путем улучшения инфраструктуры для облегчения торговли и, следовательно, повышения благосостояния, а также для более быстрого развертывания войск в неспокойных районах. Однако, если прибавить к этому оккупационные расходы, развитие инфраструктуры в «дефицитных провинциях» приходилось либо оплачивать за счет казны, либо использовать принудительный труд. Само собой, последний подход делал эти проекты крайне непопулярными среди местного населения, еще больше подрывал легитимность имперского правления и провоцировал восстания, которые могли удвоить стоимость оккупации — и привлечь пристальное внимание из дома.

Во-вторых, во многих приграничных районах не было хорошо развитой племенной структуры, которая могла бы служить средством непрямого правления, особенно в более развитых в сельскохозяйственном отношении или урбанизированных районах. Более того, вполне возможно, что навязанное колонизаторами племенное управление фактически поощряло эмиграцию тех, кто находился не на той стороне политического устройства.

В-третьих, имперским администрациям не нравилось передавать племенные дела офицерам, и они должны были быть начеку, чтобы не допустить появления своих собственных, которые ушли бы к туземцам и начали бы манипулировать непрямым правлением для создания вотчин, по сценарию, описанному Киплингом в поэме «Человек, который мог стать королем». [46]

В-четвертых, лицемерие и сознательный обман теоретиков непрямого правления заключались в том, что многие из «традиционных» иерархий, куда организаторы непрямого правления в Марокко, Радже после мятежа, и у фулани вкладывали свою власть, являлись оппортунистическими творениями, людьми, выбранными за их готовность служить интересам колонизаторов, а не лидерами с претензией на статус и легитимность в местном обществе. Когда в июле 1912 года султан Марокко Мулай Хафид воспротивился установлению французского протектората, Лиотэ без колебаний заменил его его же братом Мулай Юсефом. Устранение Лиотэ Мулай Хафида за отстаивание марокканской независимости и связь Мулай Юсефа с укреплением французского и испанского контроля над Марокко привели к тому, что правление последнего, закончившееся после его смерти в 1927 году, было отмечено многочисленными восстаниями против его легитимности, наиболее заметным из которых было восстание Абд аль-Крима в Риффе (1919–1926 гг.). [47]

Наконец, непрямое правление также означало, что империалисты могли закрывать глаза на клептократические проступки и другие злоупотребления выбранных ими проконсулов по незнанию, в качестве цены мира или потому, что они мало что могли сделать, чтобы помешать их злоупотреблениям — Лиотэ, например, назначил Мадани и Т’Хами Глауи, этих законченных выскочек и бандитов, управлять регионом вокруг Марракеша. [48] Британцы тоже обнаружили, что злоупотребления выбранных ими туземных вождей «порождают постоянную разлагающую нестабильность… приводящую к междоусобным распрям» на северо-западной границе. [49]

Таким образом, если рассматривать эти события в историческом контексте, то «Пробуждение Анбара» в Ираке или опора на полевых командиров для контроля над территорией в Афганистане отнюдь не являются продуктом блестящей антропологически обоснованной стратегии, а просто представляют собой последние примеры оппортунистической ориенталистской опоры на покорных или неблагонадежных местных коллаборационистов, которая только мешает прогрессу и подрывает легитимность оккупации.

Имперское безрассудство и «малые» войны в меняющейся международной политической системе

В то время как на заре нового века империалисты начали кодифицировать свою тактику и методы управления и добиваться определенной автономии, рекламируя свои проекты как дешевые, малорискованные предприятия, позволяющие захватывать для родины трофейную территориальную добычу и осыпать примитивные общества благами западной цивилизации, колониальные войны вышли за рамки масштабов «малых» войн. Причин для такого изменения восприятия и престижа было две. Во-первых, Британии, Франции и России бросили вызов в их глобальном первенстве три восходящие державы, каждая из которых имела собственные имперские амбиции — Япония, Германия и Соединенные Штаты. Конкуренция за имперские трофеи в период с 1890 по 1914 год становилась все менее управляемой, поскольку обостряющаяся борьба за колониальную недвижимость втягивала великие державы туда, где у них не было существенных интересов. Во время этого процесса, подобные эскапады поставили под сомнение моральность методов, используемых для продвижения западной «цивилизации».

Во-вторых, несмотря на возросшие риски, даже когда «малые» войны грозили перерасти в большие из-за все более хрупкой системы альянсов и пагубных последствий навализма