из-за конфликта в редакции «Накануне» и недостаточно «советской» позиции Ключникова («Красная нива» появилась уже без него и Брюсова), но Троцкий продолжал держать Валерия Яковлевича в поле зрения. 17 июля он попросил заведующего Госиздатом прислать ему корректуру сборника «Дали», а 21 августа ответил Сергею Городецкому на записку о литературных группах: «Почему Брюсов, коммунист и, если не ошибаюсь, член партии, отнесен к одной группе с Бальмонтом и Соллогубом (так! —
В. М.)? Стало быть, у Вас допускается отвод по прошлой деятельности. Сомнительная постановка вопроса. Указание на то, будто Брюсов отразил преимущественно бунтарско-анархические силы первых дней революции, кажется мне сомнительным. <…> Брюсов с его алгебраическим складом ума вряд ли может быть причислен к революционным „стихийникам“. Я останавливаюсь так подробно на вопросе о Брюсове ради принципиальной стороны дела. Немотивированное ограничение, имеющее место в отношении такого выдающегося лица, как Брюсов, может сказаться в отношении менее известных писателей» (114).
Давая в книге «Литература и революция» (1923) подробный обзор послеоктябрьской поэзии и прозы, Троцкий проигнорировал Брюсова, за исключением нескольких случайных упоминаний. Столь же случайно и беглое упоминание Троцкого — как антитезы Деникину — в брюсовском стихотворении «Прибой поколений» (1923), которое стало причиной его запрета советской цензурой после опалы и изгнания «демона революции». Впрочем, последнюю в своей жизни рецензию, диктовавшуюся уже на смертном одре, в сентябре-октябре 1924 г., Валерий Яковлевич посвятил сборнику Александра Безыменского «Как пахнет жизнь», критически заострив ее не столько против самого стихотворца, сколько против его покровителя Троцкого, написавшего хвалебное предисловие к книге. Рецензия увидела свет только в 1988 г. — именно по этой причине (115).
Как меценат и друг писателей был известен и председатель Моссовета Лев Каменев, возглавлявший в конце жизни Институт мировой литературы и издательство Academia, которое в 1933 г. выпустило один из лучших «изборников» Брюсова. Историк литературы Леонид Гроссман вспоминал: «Через год (зимой 1923 г. — В. М.) я снова встретился с Брюсовым на заседании „Комиссии по изданию критиков и публицистов“ под председательством общего редактора серии Л. Б. Каменева. Обсуждался общий план издания, в состав которого должны были войти представители передовой общественной мысли, преимущественно социалистического уклона. Вырабатывался список авторов, в который входили наряду с корифеями русской критики такие имена, как Пнин, Ткачев, Серно-Соловьевич. Брюсов молча следил за прениями и вдруг совершенно неожиданно, в явном разрыве с общим характером плана и дебатов, внес предложение:
— Следует издать литературно-критические статьи В. В. Розанова, тем более что имеются еще неизданные рукописи его.
Председатель с улыбкой указал на полное несоответствие названного автора с основной идеей серии и составом ее участников. Предложение само собой отпало. Помнится, вскоре Брюсов встал из-за стола и стал быстро и нервно шагать по большому залу, многократно чертя прямоугольники в различных направлениях. В нем было нечто, напоминающее быстро шагающего по клетке тигра с равнодушным и неподвижным взглядом. Как всегда, он производил впечатление замкнутого, изолированного, непримиримого одинокого сознания» (116). Добавлю, что именно Каменеву принадлежит первый развернутый опыт марксистской критики творчества и мировоззрения Валерия Яковлевича — статья «О Ласковом Старике и о Валерии Брюсове» (117).
С «любимцем партии» и ее ведущим теоретиком, главным редактором «Правды» Николаем Бухариным Брюсов схлестнулся в начале июля 1920 г. на диспуте «О мистике» в Доме печати. Присутствовавший там Луначарский вспоминал: «Брюсов при всем интеллектуализме влекся к еще неизведанному, а этого неизведанного ведь очень много и внутри нас, и вокруг нас; но как рационалист и коммунист, он стремился истолковать мистику как своего рода познавание, как познавание в угадке, как помощь науке в еще не разработанных ею вопросах со стороны интуиции и фантазии. <…> Н. И. Бухарин присутствовал на этой лекции и выступил очень резко, с обычной для него острой насмешливостью. <…> Брюсов был очень взволнован. В эту минуту он, несомненно, чувствовал себя несчастным» (118). Однако Бухарину принадлежит проницательная оценка личности и творчества Брюсова, сделанная уже после его смерти: «Радиус его познавательных интересов был огромен. У него был жадный, всеобъемлющий ум. Он глотал куски знания из самых разнообразных сфер. Он сумел прощупать пульс мировой истории. Эта гениальная голова, которая постоянно пылала холодным голубым жаром познания, с высочайшей вышки, глазами мудреца, следила за геологическими социальными катастрофами современности» (119).
О прочих «диадохах» не говорю. Вряд ли Брюсову нашлось бы о чем поговорить с «петроградским диктатором» Григорием Зиновьевым, гонителем интеллигенции и главным врагом «сменовеховства» в партийной верхушке, или с Иосифом Сталиным, в те годы еще не проявлявшим особого интереса к литературе. Валерий Яковлевич, несомненно, выделял Ленина среди большевистских вождей, точнее, отделял его от них, как Александра — от исторических диадохов. «Есть признаки, позволяющие думать, — писал в 1930 г. в эмиграции Георгий Адамович, — что перед смертью Ленин больше, чем крушения советской власти, боялся, что именно „дрянь“, обычная, серая, многоликая дрянь этой властью всецело овладеет и начнет наводить свои порядки. <…> Чувствуется, что он сознавал, какой человеческий хлам всe теснее и подобострастнее его окружает» (120).
Приветствуя Владимира Ильича по случаю его пятидесятилетия от имени московских писателей на торжественном собрании в Доме печати 28 апреля 1920 г., Брюсов говорил: «Мы все считали социалистическую революцию делом далекого будущего. <…> Предугадать, что революция не так далека, что нужно вести к ней теперь же, — это доступно лишь человеку колоссальной мудрости. И это в Ленине поражает меня больше всего». Кроме этого они встречались, по крайней мере, еще один раз: Брюсов был у Ленина в Кремле в составе группы литераторов и издательских работников, которых привел туда Луначарский и вручил вождю только что выпущенную массовым тиражом книжку стихов Ивана Сурикова (121). 3 января 1919 г. Ленин дал распоряжение исполкому города Родники, близ Иванова, по письму Брюсова о судьбе библиотеки бывшего члена Государственной Думы от социал-демократов Петра Суркова, которую реквизировали свои же товарищи (122). Конечно, этого недостаточно, чтобы говорить о каких-то «отношениях» между ними. Однако в стихотворении на смерть Брюсова, которое написал ныне забытый поэт Василий Дембовецкий, есть курьезные, но примечательные строки (123):
В Москве, в полуночном Кремле,
Он пребывал, как внемлющий оракул.
И вместе с Лениным к земле
И припадал, и слушал он, и плакал.
Смерть Ленина искренне потрясла Брюсова, предвидевшего за ней начало если не смуты, то перемен — не к лучшему. Здесь он полностью разошелся со своим бывшим единомышленником Петром Струве, утверждавшим: «Смерть Ленина, сама по себе, решительно ничего не изменила в положении вещей в России. Это неудивительно. Реально и личность, и значение Ленина были вовсе не те и не такие, какими их представляли
