Ликург не стал, и вот что говорится по этому поводу в одной из так называемых ретр… итак, одна из ретр, немало уже сказано, гласила, что писаные законы не нужны»[16] (гласила открытым текстом и к немалой выгоде последующих правителей). Так отмечается у Плутарха в жизнеописании Ликурга, к которому он приступил в начале II в. н. э. Похоже, Плутарх не сомневается в историчности Ликурга, однако здесь имеет смысл привести предпосланный им жизнеописанию Ликурга пролог, где он как биограф сетует на скудность и противоречивость сведений об описываемой исторической персоне:
О законодателе Ликурге невозможно сообщить ничего строго достоверного: и о его происхождении, и о путешествиях, и о кончине, а равно и о его законах, и об устройстве, которое он дал государству, существуют самые разноречивые рассказы. Но более всего расходятся сведения о том, в какую пору он жил… Одни утверждают, будто Ликург был современником Ифита и вместе с ним учредил Олимпийское перемирие [то есть жил в IX в. до н. э.]. Этой точки зрения придерживается среди прочих и философ Аристотель… Другие… исчисляя время по преемственности спартанских царей, делают вывод, что он жил немногими годами ранее первой Олимпиады. Тимей предполагает, что в Спарте было в разное время два Ликурга, но деяния обоих приписаны одному, более знаменитому; старший жил вскоре после Гомера, по другим сведениям — видел Гомера собственными глазами[17].
Некоторые современные историки очень бы хотели, чтобы Ликург реально существовал. («Ликург придает колорита, и мне было бы жаль его лишиться»[18], — отмечает Уильям Джордж Форест.) Ликург, считают они, просто-таки был обязан существовать и устанавливать свои законы гораздо позже, чем указывает спартанская традиция. Эта более поздняя, так устраивающая современных историков датировка жизни Ликурга позволяет представить дело так, что его реформы, хоть и случившиеся сильно заранее, тем не менее сохранили уместность и пользу в таких делах, как ведение войн и денежное обращение. В этом смысле наиболее подходящей выглядит датировка примерно 700–650 гг. до н. э., при которой Ликург и его реформы прекрасно вписываются в наше повествование, поскольку она отсылает нас к временам сразу после окончания Первой Мессенской войны.
Общепризнанно, что произведенные Ликургом перемены носили революционный характер, а именно достаточные силы брожения в народе среди прочего позволяют свершиться любой революции. Как мы уже видели, источники указывают, что длительная война с Мессенией посеяла смуту и неурядицы в спартанском обществе, и к двум таким указаниям мы сейчас обратимся. Не это ли послужило катализатором процесса, преобразовавшего Спарту в то государство, каким мы ее знаем?
Первым из вышеназванных признаков неблагополучия в спартанском обществе послужило основание спартанской колонии Тарас (совр. Таранто, Апулия) в Южной Италии. То было единственное основанное Спартой крупное колониальное владение. Как гласит традиция, колония появилась сразу по окончании Первой Мессенской войны. Но война затянулась на два десятилетия, и (ввиду необходимости держать в повиновении Мессению и вести осаду Итома, не говоря уже о военных эскападах против Аргоса) долг призывал многих спартанских воинов годами напролет беспрерывно участвовать в походе, не имея возможности побывать дома, увидеться с женами. Каково же было их потрясение, когда, наконец вернувшись домой, многие из них обнаружили, что, пока они воевали на чужбине, их жены нарожали детишек и теперь нянчат малолетних, а то и довольно-таки подросших отпрысков.
Для таких детей придумали вежливое название «парфении», а Спарта настолько нуждалась в людской силе, что никто по молчаливому сговору не задавался вопросом, где именно на момент зачатия этих детей находились некие пригожие собой периэки. Под конец войны многие парфении уже вошли в годный для ратного дела возраст, но, когда война закончилась и ее ветераны вернулись домой, эти парфении всем кололи глаза и вводили общество в смущение. В конце концов было решено, что повзрослевших парфениев надлежит куда-нибудь отселить из города. Согласно спартанской традиции, колония в Таранто была основана в 706 г. до н. э., и впоследствии эта дата, наряду с датой разрушения Асины в 710 г. до н. э., позволила историкам установить примерное время окончания Первой Мессенской войны.
Как ни занимательна история парфениев, следует воспринимать ее с известной толикой сомнения. Но ее основной факт, по всей вероятности, неоспорим: в указанное время социальные трения в спартанском обществе достигли такого накала, что определенным группам стал ненавистен вид друг друга, и единственным приемлемым решением стало отселить одних куда-нибудь подальше от других.
Второе указание на общественный разлад в Спарте можно найти в хорошо известной (во всяком случае, спартанским историкам) так называемой поправке к Большой ретре. В законотворчестве Ликурга Большая ретра стоит особняком, поскольку была записана вопреки его указанию, что законы должны существовать только в устной форме. Мы располагаем текстом этой поправки, скорее всего, потому, что Ликург не сам изложил ее, а получил от Дельфийского оракула. Вот что гласит поправка (особое прорицание, как называет ее Плутарх):
Воздвигнуть храм Зевса Силланийского и Афины Силланийской. Разделить [народ] на филы и обы [распределить по обам]. Учредить тридцать старейшин с вождями [архагетами] совокупно [Герусию]…[19]
Этот примечательный фрагмент заслуживает краткого пояснения, прежде чем мы двинемся дальше. Боги у древних греков были «многоаспектными», поскольку им приписывался целый набор свойств, и прозвание «Зевс — спаситель в беде», например, отражало иную грань его божественного могущества, чем прозвание «Зевс-громовержец». Остается неизвестным, на какое из его свойств намекает эпитет «Силланийский», зато известно, что у греков архаической, а также классической эпохи бытовал обычай умилостивлять богов, прежде чем пускаться на любое новое предприятие или производить коренные перемены.
Под упомянутыми в поправке филами имеются в виду племена (откуда мы и берем таксономическое обозначение «филум»), а каждая фила в спартанском обществе подразделялась на обы — крупные семейные объединения наподобие централизованных кланов. Такое общественное устройство на основе племен и кланов, несомненно, имеет древнейшее происхождение, однако оно отражает структуру и других дорийских городов, а это наводит на мысль, что оно бытовало не только в спартанской ретре, но и среди всех дорийских народов. Возникает подозрение, что уже существовавшее в Спарте общественное устройство для того изображено в Большой ретре как некое новшество, чтобы создать впечатление, будто сам свод Ликурговых законов уходит корнями в совсем древние времена. Выставляя учреждение герусии (разновидности сената, которую мы подробнее изучим ниже) и формирование дорийских племен событиями одной и той же эпохи, ретра пытается овеять дыханием седой древности саму «герусию тридцати», чем та, скорее всего, похвастаться не может.
Не следует понимать это в том смысле, будто в доисторической Спарте не было никакой разновидности совета старейшин, — по данным антропологии, такого рода орган управления существовал практически во всех примитивных племенных обществах. Хотя
