В 1916 г. Брюсов сблизился с «пораженческим» кругом Горького, с которым его поначалу объединила редакционная работа над антологиями национальных литератур — латышской и финской (задумывались еще украинский, еврейский и эстонский сборники). Несмотря на уговоры Горького, Брюсов отказался сотрудничать с Русским обществом для изучения жизни евреев, деятельность которого вызывала неприятие многих литераторов, но начал готовить десятитомное собрание сочинений для руководимого им издательства «Парус».

7

Политические позиции Брюсова и Горького постепенно сближались. После Февральской революции в газете «Новая жизнь» Горький начал агитировать за скорейший мир с Германией. 4 июня там появилось стихотворение Брюсова «Тридцатый месяц», написанное в январе 1917 г. (это как раз был тридцатый месяц войны) и переработанное в апреле того же года. Это уже полный отказ от «революционного оборончества» и призывов к борьбе за освобождение «порабощенных народов»:

Борьба за право стала бойней;

Унижен, Идеал поник…

И все нелепей, все нестройней

Крик о победе, дикий крик!..

Пора отвергнуть призрак мнимый,

Понять, что подменили цель…

«Ни одна война не начиналась со столь высокими надеждами и не заканчивалась со столь горьким разочарованием, как Первая мировая», — заметил американский историк М. Вебер (85). Эти слова вполне применимы к стихотворению Брюсова. Оно было немедленно принято «Новой жизнью», но сам автор колебался, стоит ли печатать его вообще, а если печатать, то не лучше ли укрыться под псевдонимом. Брань «оборонцев» не заставила себя ждать, но выбор был сделан, хотя Брюсов заявил о своем несогласии с «некоторыми из позиций, занятых газетой» (86). В ответ на публичные обвинения Горького в пораженчестве Брюсов 17 июля 1917 г. написал и послал ему сонет «Максиму Горькому в июле 1917 года», опубликованный три года спустя в сборнике «Последние мечты».

Автора «Тридцатого месяца» упрекали в измене прежним убеждениям не только на основании его стихов и статей первого года войны. Сразу после Февральской революции, которую он восторженно приветствовал, Брюсов занял позицию «революционного оборончества», хотя и с оговорками. Если большинство «оборонцев», включая деятелей Временного правительства, призывало к продолжению войны «до победного конца» ради окончательной реализации ее декларативных целей, включая «разгром тевтонского милитаризма» и «освобождение порабощенных народов», то Брюсова интересовали прежде всего государственные интересы России и перспективы выхода из войны с наименьшими потерями. «Война всегда — величайшее зло; война — проклятие и ужас истории; война — пережиток варварства, недостойный, позорный для просвещенного человечества. Но в наши дни для России война — зло двойное, тройное. Нам нужен мир, чтобы укрепить не вполне еще прочное основание нашей свободы, чтобы пересоздать весь строй нашей жизни на новых, свободных началах, чтобы наверстать потерянное царским режимом за несколько столетий на всех поприщах. Нам нужен мир, чтобы спокойно предаться созидательной работе, огромной, почти безмерной: коренной перестройке везде подгнившего здания нашей государственности и общественности». Бесперспективность продолжения войны была для него очевидна, но он резонно опасался, что поиски сепаратного «мира любой ценой» оттолкнут «союзников» от России и вынудят ее вести переговоры с центральными державами в одиночку, а это в сложившихся условиях означало бы сдачу на милость победителя. Поэтому в марте 1917 г. Брюсов считал необходимым последнее, решительное напряжение усилий ради достижения военного успеха, который, улучшив стратегическое и тактическое положение России, дал бы ей возможность вести мирные переговоры на равных.

Эти идеи Брюсов развивал в публичных выступлениях и обобщил в статье «Как прекратить войну», выпущенной отдельным изданием. Данный им анализ ситуации отличается трезвостью подхода и отсутствием идеологических мотивировок. Он приветствовал падение самодержавия: «Только духовные слепцы могут не видеть, как величественно-прекрасен был охвативший всю Россию порыв; только враги родины могут отрицать всемирно-историческое значение недавних событий, в корне изменивших государственный строй в России», — но понимал, что это лишь начало больших потрясений. «Февраль 1917 г. был по плечу большинству наших поэтов, побудил „певцов“ быстро настроить свои лиры на лад „свобода — народа“» (СС, 6, 498), — иронически писал он пять лет спустя, поскольку, в отличие от большинства «собратьев по перу», иллюзий относительно Временного правительства не питал. «Вывод один: подлинным поэтом Февраля Брюсов не сделался», — заметил И. С. Поступальский, отмечая, что «брюсовские стихи в промежуток между Февралем и Октябрем, да и в первые месяцы после пролетарской революции, отмечены каким-то выжидательным характером» (87).

Чего ждал Брюсов? В воспоминаниях его жены приведена любопытная сцена, относящаяся к весне 1917 г.: «По заведенному обычаю, у нас по средам собирались молодые поэты. Беседа велась исключительно на литературные темы, о поэзии, о стихосложении; политики касались мало. Но помню, однажды в разговоре с одним поэтом В. Я. сказал: „Скоро всe переменится, ведь приехал Ленин!“ — „А кто такой Ленин?“ — спросил молодой поэт. Валерий Яковлевич встал и, слегка дотронувшись до плеча своего собеседника, удивленно спросил: „Как, вы не знаете, кто такой Ленин? Погодите, скоро все узнают Ленина“» (88). К сожалению, мы не знаем ни имени молодого поэта, ни — главное — того, с какой интонацией произнес Брюсов последнюю фразу, которую можно интерпретировать как предостережение и даже как угрозу. Он-то уже осенью 1905 г. знал, «кто такой Ленин» и что может принести его появление на политической арене в качестве одного из главных действующих лиц.

В марте 1917 г. Брюсов написал еще одну политическую статью, содержание и значение которой выходят далеко за пределы вызвавшего ее частного повода. Размышляя «о новом русском гимне», он поставил вопрос об основах государственности свободной России, о том, на кого должна опираться новая власть, кого представлять и кого защищать. Валерий Яковлевич последовательно выступал против любой ограниченности — национальной, религиозной, классовой. «Русский национальный гимн должен быть не гимном „русских“; свой пафос должен почерпать не в одном определенном вероучении и не в идеологии одного определенного класса населения; свое основное содержание должен искать не в военной славе нашей истории и не в огромности русской территории. Мы ждем гимна, который объединял бы все многомиллионное, разнообразное население русской державы, в его лучших, возвышеннейших идеалах. <…> Братство народов, населяющих Россию, их содружественный труд на общее благо, память о лучших людях родной истории, те благородные начала, которые отныне должны открыть нам путь к истинному величию, может быть, призыв к „миру всего мира“, что не покажется пустым словом, когда прозвучит в гимне могучей державы, — вот некоторые из идей, встающих невольно в мыслях при многозначительном слове: Россия».

В статье «Новая эпоха во всемирной истории» Брюсов