Владимир Набоков в берлинские годы

В конце первой части коридора была столовая, с литографической „Тайной Вечерью“ на стене против двери и с рогатыми желтыми оленьими черепами по другой стене, над пузатым буфетом, где стояли две хрустальных вазы, бывшие когда-то самыми чистыми предметами во всей квартире, а теперь потускневшие от пушистой пыли. Дойдя до столовой, коридор сворачивал под прямым углом направо: там дальше, в трагических и неблаговонных дебрях, находились кухня, каморка для прислуги, грязная ванная и туалетная келья, на двери которой было два пунцовых нуля, лишенных своих законных десятков, с которыми они составляли некогда два разных воскресных дня на настольном календаре господина Дорна. Спустя месяц после его кончины Лидия Николаевна наняла пустую квартиру и обратила ее в пансион».

Чем же занимались в Берлине оказавшиеся там русские, у которых не было ни капиталов, ни связей, ни твердых убеждений и особых талантов. Как у Льва Глебовича Ганина, главного героя «Машеньки»:

«В прошлом году, по приезде в Берлин, он сразу нашел работу и потом до января трудился — много и разнообразно: знал желтую темноту того раннего часа, когда едешь на фабрику; знал тоже, как ноют ноги после того, как десять извилистых верст пробежишь с тарелкой в руке между столиков в ресторане „Pir Goroi“; знал он и другие труды, брал на комиссию все, что подвернется, — и бублики, и бриллиантин, и просто бриллианты. Не брезговал он ничем: не раз даже продавал свою тень, подобно многим из нас. Иначе говоря, ездил в качестве статиста на съемку за город». Самому Набокову жилось несколько лучше, чем его герою, хотя мало кто из эмигрантских писателей мог существовать только за счет литературного труда. Владимира Владимировича выручали частные уроки английского языка, тенниса и, говорят, даже бокса.

Среди оказавшихся в Берлине русских знаменитостей, кроме политиков, преобладали деятели искусства, прежде всего писатели. К советскому крылу относились Сергей Есенин и Борис Пильняк, а также менее известные Владимир Лидин и Андрей Соболь, связавшие свою судьбу с большевистской революцией и выступавшие как ее посланцы. Они приезжали, читали свои произведения на литературных вечерах, устраивали издание книг, получали гонорары и ехали дальше — нести весть о красной России. Илья Эренбург с дореволюционных лет и до 1940 года курсировал между Россией и Францией через Германию, печатаясь во всех этих странах, так что мало кто понимал, советский он писатель или нет. Максима Горького все однозначно считали советским писателем, хотя он тоже ездил туда-сюда, но всему предпочитал свои виллы сначала на итальянском острове Капри, а потом в итальянском же городе Сорренто. Благо, не был обижен ни советскими, ни иностранными гонорарами.

Классика русского символизма Андрея Белого (Бориса Николаевича Бугаева) привело в Германию в конце 1921 года множество причин, но преимущественно личного и литературного, а не политического характера. Вот что запомнилось Лундбергу, у которого остановился знаменитый гость:

«Недели две-три после приезда Белый „свободен“, а там вокруг него эмигрантщина начинает плести свое плетево. Искательно улыбается Гессен[10]. Влекут к себе издательства. Белый раздражен, что надо делать какой-то выбор. Бурно декламирует о свободе и понимает сам, что это — только декламация. Ему бы писать, влиться в немецкую литературу, не порывать с Россией, иметь келью под елью — и не пачкаться в исторических спорах. Он — ничей, а надо быть чьим-то. Какая тоска! Какая досада! Как рыба, посверкивая чешуей, вьется он среди раскинутых вокруг сетей».

Фрагмент тех же записок Лундберга, полтора года спустя: «Андрей Белый скользит мимо кружков, мимо политических группировок, мимо революции и контрреволюции. Только бы нигде не задерживаться слишком долго, не пустить корней, не обессилеть. Сверх обычного его очаровательно поданного лукавства я вижу в нем еще это особое лукавство, порожденное страхом перед глубиною чужого национального моря и перед мелкими островками спасающихся соотечественников». Но выбор в конце концов был сделан. Прожив в Берлине два года и выпустив здесь дюжину книг, Белый в конце 1923 года вернулся в СССР со своей новой женой и недобро описал «мачеху российских городов» в книжке под знаменательным заголовком «Одна из обителей царства теней».

Андрей Белый и Владислав Ходасевич в группе русских писателей в Берлине

Владислав Ходасевич, напротив, уехал из Петрограда в Берлин с новой женой Ниной Берберовой, долго присматривался к «Европейской ночи» (так называется последняя книга его стихов), продолжая печататься и там, и здесь, погостил у Горького в Сорренто в 1924 году и в конце концов стал полноценным эмигрантом, отказавшись от советского паспорта и перебравшись в Париж. Полностью его стихотворение, написанное в 1923 году, которое цитируется в начале этой главы, звучит так:

Все каменное. В каменный пролет

Уходит ночь. В подъездах, у ворот —

Как изваянья — слипшиеся пары.

И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары.

Бренчит о камень ключ, гремит засов.

Ходи по камню до пяти часов,

Жди: резкий ветер дунет в окарино

По скважинам громоздкого Берлина —

И грубый день взойдет из-за домов

Над мачехой российских городов.

Особую категорию составляли те, кто покинул Россию не по своей воле, а был выслан оттуда в качестве «открытых врагов советской власти» по личному указанию Ленина и Дзержинского. Высылка за границу без права возвращения тогда еще приравнивалась к расстрелу и в некоторых случаях заменяла его; расстрел полагался за самовольное возвращение. «Среди высылаемых почти нет крупных научных имен», — заявила «Правда» 31 августа 1922 года. У «центрального органа» были свои представления о крупных научных именах: среди высланных выделялась группа видных философов-идеалистов: Николай Бердяев, Семен Франк, Николай Лосский, Иван Ильин, Борис Вышеславцев, Лев Карсавин. По этой причине пароходы «Обербургомистр Хакен» и «Пруссия», которые везли изгнанников из Петрограда в Штеттин 29 сентября и 16 ноября 1922 года, окрестили «философскими».

Пароход «Обербургомистр Хакен». 1922

Лосский поведал, как это получилось: «Большевицкое (так в оригинале. — В. М.) правительство обратилось к Германии с просьбой дать нам визы для въезда в Германию. Канцлер Вирт ответил, что Германия не Сибирь и ссылать в нее русских граждан нельзя, но, если русские ученые