В Европе новые национальные государства возникли в конце ХХ столетия. С одной стороны, произошло национальное объединение обеих Германий (вопреки принципам международного права), с другой – национально мотивированный раскол таких государств, как СССР, Чехословакия и Югославия. Национализация Восточной коммунистической Европы была обусловлена процессами либерализации и демократизации, что привело к появлению более 20 независимых государств. Государственное советское, югославское или чехословацкое национальное самосознание, как и «социалистическое немецкое» в бывшей ГДР, оказалось намного слабее этнического национального сознания, опирающегося на общий язык, происхождение, религию. Это сознание раскололо населения государств по этнонациональной линии, изменило границы и внутриполитический процесс, в том числе благодаря появлению этнонациональных партий. Вспышка национализма с середины 1980- х гг. не затронула государственно-территориальную целостность в национальных государствах Албания, Болгария, Венгрия, Польша, Румыния, но способствовала разрушению коммунистической системы межгосударственных отношений.
Таким образом, между демократией и национализмом проявилась взаимосвязь, по аналогии той, что просматривается между демократией и исламизмом. Хотя это, конечно же, не означает того, что национализм без демократии не возможен (точно так же, как и исламизм без демократических процедур), поскольку суверенитет народа может быть выражен и в виде недемократического господства, поддерживаемого народным большинством.
Вообще, национализм с позиций либеральных деятелей выступает в качестве второстепенного фактора современности, который допустим до тех пор, пока он не начинает препятствовать глобальным интеграционным процессам. Одновременно националистов вполне устраивают основные тенденции современного мира: глобальное неравенство (для них это лишь очередное подтверждение неравенства рас), секуляризация (как либерализм, так и национализм предполагают вторичность религии по отношению к собственно либеральным ценностям или нации), неприкосновенность личности и частной собственности, рыночная экономическая система. Более того, у национализма и либерализма три общих противника: племенное сознание, клерикализм и коммунизм. Сторонники обоих идеологических направлений разделяют прогрессистские взгляды на историческое развитие.
Помимо появления новых государств, наблюдалось изменение функций существующих национальных европейских государств на международной арене на фоне социально-экономической глобализации и делегирования наднациональным институтам Европейского союза важных компетенций, вытекающих из их государственного суверенитета. Несмотря на то что сегодня все более отчетливо вырисовываются контуры интеграционного процесса в СНГ, последние политические события в Европе лишний раз убеждают нас в том, что национальное государство и в XXI в. сохранит за собой функцию обеспечения этническо-культурного своеобразия. Наметившаяся было тенденция полной передачи международным организациям функций внешней безопасности и экономического развития на современном этапе как минимум начнет пробуксовывать. Как бы там ни было, глобализация, интернационализация и европеизация, с одной стороны, и национализация – с другой, уже проявили себя в качестве совместимых в историческом смысле противоположных тенденций развития. Национализм так и не был искоренен, а его разрушительный или созидательный потенциал оказался вполне управляемым.
Национализм и национальные движения, как правило, рассматриваются в рамках независимого суверенного государства, что фактически представляет собой один из этапов государственности. Национал-сепаратистские движения окраин уже раскололи последние континентальные империи современности – СССР и Югославию, а в единой Европе все явственнее слышатся голоса басков, каталонцев, шотландцев, фламандцев, выступающих под лозунгами политического самоопределения.
Наконец, прогрессивная Европа почти единогласно признает Косово – проект албанских сепаратистов, активно поддержанных США[44].
На современном этапе в мире насчитывается более 2000 суверенных наций[45] и народностей, но собственной государственностью, т. е. территориальной и политической организацией, обладают всего лишь 193 государства – члена ООН. Именно по отношению к ним может идти речь о независимости.
Политическая самостоятельность, отсутствие подчиненности, а именно: неприкосновенность территории, нерушимость границ, невмешательство во внутренние дела, равноправие во внешних сношениях, право на обороноспособность – вот критерии независимости. Много ли современных нам западных государств довольствуются фактической независимостью?
В свою очередь, такое понятие, как суверенитет, означает неделимое и неотделяемое верховенство права каждой нации самостоятельно без внешнего вмешательства организовывать свою внутреннюю и международную жизнь. Суверенитет государства определяется наличием абсолютно полноценного и полновластного политического института. Это одно из важнейших международных прав, закрепленное в Уставе ООН и других международных актах. При этом следует различать национальный и государственный суверенитеты. И если последний подразумевает верховенство прав государства, то согласно первому нация-государство[46] является источником высшей политической власти, осуществляемой в полной мере в пределах собственной территории без внешнего воздействия. На международной арене национальный суверенитет предполагает самостоятельную внешнюю политику государства и уважение такого же права других[47]. Суверенитет нации является первоосновой, а государственный суверенитет – одной из форм реализации суверенитета нации, живущей в данном государстве.
На сегодняшний день некоторые суверенные народы не обладают государственным суверенитетом (курды, палестинцы, баски, каталонцы и т. п.). Однако палестинцы и курды очень близки к своей заветной цели: при наличии национального суверенитета приобретение государственного суверенитета – лишь следующий шаг.
В то же самое время обладатели национального и государственного суверенитета в результате экономической деятельности некоторых мегакорпораций постепенно передают его в руки этих корпораций. Ни о какой самостоятельности уже не может идти речь, если государство имеет долг, превышающий его годовой доход. Как раз сегодня таких государств больше, чем тех, у которых суверенный долг значительно меньше ВВП.
Очевидно, что национальное государство в XXI в. не в состоянии выполнять тех функций, которые оно выполняло в XIX и в первой половине XX в. Возникает риторический вопрос: стоит ли тогда народам, имеющим сегодня непризнанные государства, особенно переживать по этому поводу?
Можем ли мы утверждать, что национальным суверенитетом обладает такое «европейское» и притом общепризнанное государство, как Украина? Является ли это государство «несостоявшимся»? Очевидно, что отрицательный ответ на первый вопрос и утвердительный на второй заставляют задуматься как минимум над изменением критериев международно-правовой практики признания государств. Особенно в свете того, что самопровозглашенные Донецкая и Луганская республики заявили 12 мая 2014 г. о независимости от Украины. Сама политическая реальность подбрасывает больше вопросов, чем ответов.
Если в случае с корпорациями возможно допустить, что потеря суверенитета происходит вынужденно или «неосознанно» со стороны элит, то современное признанное государство всегда осознанно ограничивает свою независимость посредством членства в тех или иных международных организациях, сообществах и блоках, подписания
