— Ни капли.

— Вот как, — усмехнулся он, подался вперед и провел верхней губой по линии моей челюсти. — Ты это ненавидишь?

Веки затрепетали, и на короткий миг я забыла, где нахожусь.

— Всеми фибрами души, Бернади.

— Ага, — сказал он, и в его голосе послышались насмешливые нотки. Он скользнул ладонью по моей спине и прижал меня к своей каменно-твердой эрекции.

Из губ вырвался сдавленный, прерывистый вздох.

— Ну вот и хорошо. А то было бы неудобно, если бы чувства не были взаимными. Сама понимаешь… неловкость.

— Я, эм… я согласна, — выдавила я из себя, едва справляясь с дыханием. Меня накрывало с головой.

Он перестает покачиваться и наклоняется вперед, так близко, что его дыхание касается моего уха.

— Пообещай, что будешь ненавидеть меня вечно.

В его голосе слышится уязвимая, обжигающая теплота, и она проносится по моим венам, как пламя.

— Обещаю.

— Пока смерть не разлучит нас?

— Пока смерть не разлучит нас.

— Последние пожелания перед тем, как я закреплю это поцелуем на глазах у всей твоей семьи?

У меня участился пульс. Он знает, что если нас увидят целующимися на публике, обе семьи, и Кастеллано, и Ди Санто, то начнут давить, чтобы мы поженились. Может, не сразу, но в итоге это произойдет. И именно этого он сейчас добивается.

Я прижимаюсь к его челюсти и улыбаюсь.

— Никаких больше подвалов.

— Принято. Подвалы отменяются.

Ну, это было просто.

— И не стреляй в людей, когда моя голова в полуметре от них.

— Эм, нет. Этого пообещать не могу.

Ясно-понятно.

— И никаких похищений.

— Никаких похищений… по крайней мере, тебя.

Ответа у меня нет, а закатить глаза как-то неуместно.

— Ладно, теперь моя очередь, — говорит он. — Больше никаких поставок еды от шефов Мишлена бездомным от имени моих людей.

— Да ну тебя, — я отстраняюсь и с упреком заглядываю ему в глаза. — Должна же в тебе жить хоть капелька доброго самаритянина.

В ответ он лишь хмурится и поднимает бровь так выразительно, что выражение лица само говорит: «Ты вообще в курсе, чем я зарабатываю на жизнь?»

— Ладно, хорошо. Но тогда никаких больше гигантских заказов еды, которую ты прекрасно знаешь — я все равно не съем.

Он закатывает глаза.

— У меня еще одно условие. Не вздумай думать, будто я вообще хоть теоретически способна тебе соврать.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, словно выискивая подтверждение, потом медленно кивает. И как только я думаю, что он поцелует меня, он шепчет:

— Я люблю тебя.

Я запрокидываю голову и смеюсь.

— Нет, не любишь. Ты же меня ненавидишь.

Он резко дергает меня за хвост, и дыхание перехватывает.

— Это условие касается и тебя тоже.

Я приближаюсь, касаюсь его губ дыханием.

— Говорят, любовь и ненависть — это две стороны одной медали.

Он обхватывает затылок одной рукой.

— Что ж, хорошо, что я, блядь, баснословно богат. А теперь закрой рот, маленькая паршивка, и отдай мне свои губы.

И тут же притягивает меня к себе и целует, прямо у всех на глазах.

Глава 40

Бенито

Я чувствую, как на нас таращатся все родственники Тессы, пока я жадно пожираю ее рот прямо у них на глазах. Да и похуй. Теперь она моя.

Я отстраняюсь только тогда, когда сам решаю, и она смотрит на меня влажными глазами, с припухшими губами, едва дышит, и, черт возьми, она безумно красивая. Я ставлю ее обратно на ноги, беру за руку. Прежде чем она успевает возразить, я уже тащу ее к выходу.

— Куда мы идем? — спрашивает она.

Я расплываюсь в довольной ухмылке от своей гениальной идеи:

— На пляж.

— Зачем?

Зачем? Потому что именно там она по-настоящему оживает. Именно там с нее слетает все притворство. Там она становится собой. И я хочу, чтобы в этот момент она была настоящей. Мы только что, хочешь не хочешь, продемонстрировали и Кастеллано, и Ди Санто, что мы вместе. И я хочу, чтобы она прочувствовала это по-настоящему, без чужих взглядов, без чужих ожиданий, без чужого мнения.

Я мог бы все это ей объяснить, но вместо этого говорю другую, не менее правдивую вещь:

— Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне, черт возьми.

Мы выходим на террасу, и я подхватываю ее на руки. Она взвизгивает, пока я иду по газону в сторону пляжа. Шум прибоя доносится до нас, заглушая музыку из отеля. В темноте кто-то наблюдает, но я знаю, когда станет по-настоящему важно, все отвернутся.

Когда я уверен, что нас больше не видно ни из отеля, ни из сада, я аккуратно укладываю ее на мягкий песок и нависаю над ней, затем наваливаюсь на нее всем своим весом и прижимаюсь губами к ее губам.

Она издает нежный стон, и я смакую его своим языком. Исследуя ее рот и губы в поисках еще большей сладости, я погружаюсь в ее тепло, отрываясь лишь на миг, чтобы она могла сделать вдох.

Боже, я увяз в ней так глубоко, что уже не вижу выхода. Я хочу эту девушку так, как не хотел в жизни ничего. Я жажду ее, как когда-то жаждал своей следующей жертвы. Ее кожа под моими пальцами, будто нечто, чего я никогда прежде не знал, но точно чувствовал, что оно есть. Она ощущается как дом.

Я просовываю колено между ее ног, и чувствую, как платье предательски расползается по разрезу от бедра до самого пола. Жар ее киски встречает меня, как влажный, зовущий поцелуй.

Она вслепую возится с моей ширинкой, и, выдохнув слабо и томно, освобождает мой член. Потом отодвигает трусики в сторону, шепча в губы тихую мольбу. Мне даже не нужно направлять себя, черт возьми, он сам знает, куда идти.

Я развожу ее бедра шире и подаюсь вперед. Вхожу в нее легко, плавно, и с каждой секундой все яснее понимаю: она была создана для меня. Наши губы соприкасаются, пока я медленно двигаюсь, в нее и из нее, снова и снова.

На этот раз я не хочу тьмы. Я хочу, чтобы все было по-простому. Ванильно. Так, как она просила. Только, черт возьми, в этом нет ничего ванильного. Я сгораю от желания. Я не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось. Если бы прямо сейчас кто-то приставил мне пистолет к виску, то я бы позволил выстрелить, потому что счастливее места, чем внутри моей девочки, чувствуя, как она дрожит вокруг меня, просто не существует.

— Я тебя люблю, — шепчет она мне в губы.

Я вдыхаю ее слова, будто