Назначают овертайм, то есть у нас есть пять минут, чтобы выиграть матч. Точно так же думают и «Буйволы», поэтому счет после первого овертайма снова равный. Никто не хочет проигрывать. А учитывая, что в составе «Буйволов» также есть свой Майкл Джордан, игра становится еще напряженнее.

В итоге проходят два овертайма. Болельщики обеих команд встают с мест, осознавая обстановку на площадке. Игра волнительная, но при этом жутко завораживающая.

Мяч у «Буйволов», но вдруг Мэлоу перехватывает его и, увидев, что соперники его блокируют, тут же передает его Кевину. Рэм находится слишком далеко от кольца соперников, но рядом передать мяч некому, а на него бежит один из «Буйволов». Тогда Рэм кидает мяч с противоположного конца площадки и попадает, зарабатывая три очка. Кажется, сегодня не произойдет линчевания. Ученики Корка ревут от радости, вскидывая синие флаги. Баскетбольные матчи – единственная возможность покричать в удовольствие. Финальный счет: 75:72.

* * *

Сегодня мой счастливый день – я узнаþ́, что меня принял Бостонский университет. Я так рад, что готов обнять весь мир, но обнимаю только маму и целую в щеку, лезу и к Питу, но он недовольно морщится. Я готов даже пробежаться, лишь бы быстрее рассказать эту новость тебе лично. Но приходится идти. Сердце.

Я спокойно стучу в двери, чтобы не выдать себя раньше времени. Ожидаю увидеть Джейн, но открываешь ты, растерянно глядя на меня.

– Ты одна? – спрашиваю я взволнованно, чувствуя, как письмо из университета, словно второе сердце, колотится во внутреннем кармане ветровки.

– Да.

Я вваливаюсь в дом и, не дожидаясь, пока за мной закроется дверь, беру твое лицо в руки и впиваюсь в губы. В конце концов, я так давно мечтал это сделать. Вдавливаю тебя в стену, проникая глубоко в твой рот, отчего ты приглушенно постанываешь. Ты пахнешь чем-то приятным, вроде детского шампуня. Наверное, это от Молли.

Ты не сопротивляешься, когда я лезу к тебе целоваться, хотя я бы не удивился и такому исходу. Ты первая девушка, которую я целую по-настоящему.

Когда я замедляюсь, ты отталкиваешь меня и со всей силы даешь пощечину. В тишине прихожей звук такой громкий, что кажется, будто ты ударила плетью. Щека горит, словно с нее сняли кожу. Я не смотрю на тебя, лишь остаюсь стоять в таком униженном положении.

– О боже! – восклицаешь ты шепотом. После прижимаешься ко мне, целуешь в щеку, в уголок губ и снова в губы. – Прости, прости, прости… – не переставая, шепчешь ты, отделяя каждое слово поцелуем, а я стою и понимаю, что твоя пощечина лучше, чем все, что у меня когда-либо было, и что я готов терпеть даже их.

Прекращая меня целовать, ты отстраняешься и, заводя руки за спину, прикасаешься ладонями к стене. Я все еще стою неподвижно, глядя вниз.

– Ты все испортил, – тихо говоришь ты. – Что, если кто-то видел?

Я поднимаю на тебя взгляд.

– Ну и пусть. Оно того стоило. – Это один из счастливейших моментов в моей жизни.

Ты устало и вместе с тем взволнованно смотришь на меня, до сих пор не понимая, почему я вдруг на все это решился. А я думаю о том, как пару минут назад ты испуганно целовала меня…

Дрожащими руками я неловко достаю из кармана ветровки письмо и молча передаю тебе. Его не нужно открывать, чтобы понять, от кого оно – на конверте красная печать университета.

– Бостонский, – шепчешь ты, проводя большим пальцем по печати. – Боюсь, я сейчас не смогу ничего прочитать.

– Тебе и не нужно. Меня берут.

– И вы сможете себе это позволить?

– У меня будет стипендия. Не полная – все не покроет, но все же.

– Я… я рада, – говоришь ты сбивающимся голосом, и, возможно, ты действительно рада, но внешне это никак не проявляется.

– Флоренс…

Ты уходишь в гостиную и садишься на диван. Я прохожу за тобой.

– Что случилось?

– Гарвард. Они… они меня принимают, – признаешься ты загробным голосом.

Мой рот расплывается в улыбке.

– Так это же отлично!

– Но я не поеду.

Меня никогда не била молния, но, слыша твои слова, я испытаю что-то подобное.

– Почему?

– Стипендия покрывает больше половины. И это значительная сумма. Но деньги, которые должны заплатить родители… У нас их нет.

– Это много?

– Для нас – да.

– Но… я не понимаю. – Я нервно усмехаюсь. – На что ты рассчитывала?

– На то, что, черт возьми, шесть лет рабского труда за книгами что-то значили. Но мы не самая бедная семья в мире, а я не самая умная ученица. Есть множество куда более бедных и куда более умных, а хороших стипендий жутко мало.

Я присаживаюсь рядом.

– Ладно, прости, – приходя в себя, говорю я. – Но как же так?

Ты качаешь головой.

– Да все равно. Ожидать, что я туда попаду, все равно что верить, будто детей находят в капусте, – можно только до определенного возраста.

– Но ты поступила. Тебя принимают, просто нет денег.

– Вот уж достижение…

– Что, если попробовать написать им или позвонить и все объяснить? Можно же что-то сделать, – я хватаюсь за любую соломинку. – Ты же не можешь так сдаться. Ты никогда не сдаешься.

Ты печально смотришь на меня и тяжело вздыхаешь.

– Прости, Сид, – ты отдаешь письмо, – но ты поедешь в Массачусетс один. Без меня.

Апрель

50. Флоренс Вёрстайл

Синтия ловко сняла с меня мерки, и буквально через час эскиз появился на бумаге. Это было светло-кремовое, почти белое платье с довольно пышной юбкой ниже колен и шлейфом такой же длины, крепящимся на спине к одной широкой бретели. В нем я походила на девушек с чернобелых фотографий из прошлого: таких же женственных и нежных.

Синтия тратила все свободное время на пошив моего платья и совершенно забыла о себе. Я предложила помочь с поиском наряда, но она сказала, что в Корке ничего нормального не найти. Тогда я поговорила с Джейн, и мы решили отправиться на выходные в Филадельфию. Синтия долго упиралась, но в итоге сдалась с условием, что оплатит бензин для поездки. Она знала о нашем положении.

Мы выехали утром в субботу. Поездка в одну сторону занимала около трех часов. Джейн была за рулем. Я сидела рядом с ней. Молли и Синтия – на