Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 99

Состарившись, я превратился в невидимку. Даже когда я наполнял бак бензином – в результате чего и заблудился, как я теперь понимаю, – женщина за прилавком смотрела не на меня, а на парня в джинсах. Я стал тем, кем так боятся стать молодые люди – очередным безымянным стариком, дряхлым, разбитым, которому нечего предложить миру.

Мои дни утратили смысл, превратились в череду простых фактов и еще более простых радостей. Я ем, сплю, думаю о Рут, брожу по дому и смотрю на картины, а по утрам кормлю голубей на заднем дворе. Мой сосед жалуется. Он утверждает, что птицы – летающие разносчики заразы. Возможно, он прав, но он срубил роскошный клен, который стоял на границе наших участков, только потому что устал сгребать листья. Поэтому я не особенно склонен доверять его суждениям. В любом случае мне голуби нравятся. Нравится их нежное воркование, нравится смотреть, как они качают головками, когда клюют зерно.

Конечно, большинство людей сочтут меня отшельником. Так сказала и та журналистка. Хоть я и не люблю это слово и то, что под ним подразумевают, в статье, которую она написала, есть доля правды. Я вдовец, без детей и, насколько мне известно, без родственников. Мои друзья, не считая поверенного Гоуи Сандерса, давно скончались, и после волны интереса в прессе, вызванной статьей в «Нью-йоркере», я почти перестал выходить из дома. Так жить проще. Но частенько я задумываюсь, не зря ли согласился побеседовать с журналисткой. Зря, наверное, но когда Дженис – или Джанет, уже не помню точно – без предупреждения появилась на пороге, ее темные волосы и разумные глаза напомнили мне о Рут, и в следующее мгновение она уже стояла в гостиной. И не уходила шесть часов. До сих пор ума не приложу, откуда она узнала про коллекцию. Может быть, от какого-нибудь перекупщика с севера – сплетничают они хуже школьниц, – но я, во всяком случае, не стал винить Дженис в произошедшем впоследствии. Она выполняла свою работу, и я мог бы ее выгнать, но вместо этого предпочел ответить на вопросы и позволил сделать фотографии. Когда журналистка ушла, я тут же о ней позабыл. А через несколько месяцев какой-то писклявый молодой человек, назвавший себя сверщиком из журнала, позвонил, чтобы проверить информацию. Я наивно ответил и на его вопросы – и несколько недель спустя получил по почте небольшую посылку. У Дженис хватило ума прислать мне экземпляр журнала, в котором напечатали статью. Разумеется, я взвился. Я выбросил его, как только прочитал, но потом остыл, достал из мусорной корзинки и прочел еще раз. Теперь, конечно, я понимаю, что журналистка была не виновата – она просто не поняла то, что я пытался до нее донести. В конце концов основной интерес большинства людей заключался в коллекции.

Это случилось шесть лет назад, и моя жизнь перевернулась с ног на голову. На окнах появились решетки, двор обнесли забором. Я установил охранную систему, и полицейские начали проезжать мимо моего дома как минимум дважды в день. Посыпались телефонные звонки. Звонили журналисты и продюсеры. Некий сценарист, обещавший вывести историю коллекции на большой экран. Несколько юристов. Двое, называвшие себя дальними родственниками со стороны Рут. Совершенно посторонние люди, решившие попытать счастья и надеявшиеся на подачку. В конце концов я просто отключил телефон, потому что все они мерили искусство исключительно деньгами.

Никто из них так и не понял, что дело не в деньгах, а в воспоминаниях, связанных с картинами. Если у Рут были письма, которые я ей писал, то у меня – картины и воспоминания. Когда я вижу полотна де Кунинга, Раушенберга и Уорхола, то вспоминаю, как Рут обнимала меня у озера. Увидев Джексона Поллока, я заново переживаю нашу первую поездку в Нью-Йорк в 1950 году. На полпути мы заглянули в Спрингз, деревушку на Лонг-Айленд, вблизи Ист-Хэмптона. Стоял прекрасный летний день, на Рут было желтое платье. Ей тогда исполнилось двадцать восемь, и с каждым днем она делалась все прекрасней – и от Поллока это не ускользнуло. Не сомневаюсь, именно элегантный облик моей жены вынудил его впустить в студию двух незнакомцев и в конце концов совершить исключительный поступок – продать Рут недавно законченную картину. В тот же день, когда мы возвращались в город, то остановились в Уотермилле, в небольшом очаровательном кафе с потертыми деревянными полами, залитыми солнцем. Хозяин провел нас к шаткому столику во дворе. Рут заказала белое вино, легкое и сладкое, и мы пили его, глядя на пролив Лонг-Айленд. Дул легкий ветер, погода была теплая, и, наблюдая за проплывавшими вдалеке судами, мы вслух размышляли, куда они могут направляться.

Рядом с картиной Поллока висит работа Джаспера Джонса. Мы купили ее в 1952 году – летом, когда Рут отрастила волосы. В уголках глаз у нее стали появляться первые тонкие морщинки, придавая лицу особую женственность. Утром мы стояли на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, а потом, в тихом номере отеля, несколько часов занимались любовью, прежде чем Рут наконец уснула у меня в объятиях. А я не мог спать. Я смотрел на жену, наблюдал, как тихонько поднимается и опускается ее грудь, и наслаждался теплом прекрасного тела. В полумраке комнаты, глядя на рассыпавшиеся по подушке волосы Рут, я то и дело задавался вопросом: кому еще повезло так, как мне?

Вот почему я брожу по дому поздними вечерами. Вот почему я не продал ни единой картины. Исключено. В этих полотнах и красках – мои воспоминания о Рут, каждая картина – глава книги нашей совместной жизни. И для меня нет ничего более драгоценного. Кроме картин, ничего не осталось от женщины, которую я любил больше жизни, и я буду смотреть на них и вспоминать Рут, пока мои глаза не закроются навеки.

Рут иногда участвовала в моих ночных блужданиях, потому что и ей нравилось уноситься в прошлое. Она тоже любила вспоминать и рассказывать, хотя никогда не сознавала, что героиней всех этих историй была она сама. Рут держала меня за руку, пока мы бродили по комнатам и ликовали, воскрешая прошлое.

Брак дал мне огромное счастье, но в последнее время я только и делаю, что грущу. Разумеется, любовь и трагедия идут рука об руку, одной без другой не бывает, и все-таки порой я думаю, что это несправедливо. По-моему, человек должен умереть соответственно тому, как он жил. Пускай в предсмертную минуту его окружают и утешают те, кого он любил.

Но я уже знаю, что на смертном одре буду одинок.

Глава 18

София

Следующие несколько недель были одним из тех редких и удивительных периодов, которые наводят на мысль, что лучше не бывает. София слушала интересные лекции и получала отличные отметки, и пусть даже ей не написали из Денверского музея, куратор порекомендовал девушку на практику в Музей современного искусства в Нью-Йорке. Ей предстояло собеседование на рождественских каникулах. Заработать денег на этой работе София не ждала, и скорее всего пришлось бы ездить поездом из дома, если бы ее взяли, но… Музей современного искусства! Даже во сне она не мечтала туда попасть.

Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 99