– А еще у нас новые правила рассадки. – Мария Ивановна похлопала в ладоши, так как задние парты начали вовсю болтать. – Сдающие экзамен по моему предмету и колеблющиеся будут сидеть впереди, остальные – на галерке. Поэтому просьба окончательно определиться с выбором будущей специальности, чтобы мне потом не краснеть из-за ваших баллов, если кому-то взбредет в голову сдавать литературу!

Сзади послышалось довольное улюлюканье. Мои одноклассники поддерживали идею сидеть подальше от всевидящего ока учителя. На самом деле эти правила рассадки негласно действовали на протяжении всей школьной жизни. Я не поняла, в чем заключалось нововведение, как сидели, так и будем.

Мария Ивановна тем временем продолжила:

– Поэтому на первую парту пересаживается Соня Белкина, к ней сядет Александр Хвостов. Боброва, ты тоже сдвигайся на первую парту в своем ряду, идешь на золотую медаль, а значит, нужна пятерка по моему предмету. Лиза, садись в ряду у стенки, я помню, что ты еще не решила насчет специальности. Амир, а ты – к ней, будем вытягивать тебя хотя бы на несчастную тройку. Остальные остаются на местах или рассаживаются за освободившиеся парты.

Во рту вдруг резко пересохло. Какого черта я буду сидеть с новеньким? Он тоже сдает литературу? И почему Мария Ивановна посадила с ним именно меня, а не ту же Боброву?!

– Таня, прячь учебник, – шепнула я подруге в ухо, умело выдернув ее наушник.

Богачева не спорила и тут же выполнила просьбу. Она оценивающе уставилась на Хвостова, а потом перевела взгляд на меня. Этот ее прищур и мелькнувшая улыбочка мне не понравились. Но времени на разговоры не было.

– Мария Ивановна, – обратилась я к учительнице. – Мы с Таней носим учебники поочередно. Нас нельзя рассаживать.

– Велика проблема! Богачева, садись с Давидом на третью парту. Он хоть каждый день за тебя учебники будет таскать. Глядишь, и информатику подтянешь. – Давид, наш айти-гений, покраснел. Мария Ивановна перевела взгляд на новенького. – И Александр не будет против потаскать книги за тебя, Белкина, я уверена.

– Конечно. Мне не трудно. – Новенький одарил учительницу ослепительной улыбкой, а следом и меня. На его щеках появились милые ямочки.

Наши «гламурные фифы» Маша Казанцева и Даша Ленина тут же громко вздохнули, а потом начали перешептываться. Ну, с этими все понятно. Будут надоедать новенькому и не давать прохода. Таня же гневно сверкнула глазами в сторону Давида, словно это он был виноват в сложившейся ситуации. Мне стало до ужаса неловко перед подругой.

– Тань, прости, – бросила я, сгребая вещи, и поплелась вперед.

Никогда не садилась прямо перед учителями, это было сравнимо с фобией, когда кажется, что ты у всех как на ладони. Я с детства боялась быть центром внимания, а теперь придется сидеть так весь оставшийся учебный год.

Саша удивленно наблюдал, как я раскладывала вещи по новой. Учебник положила перед собой, канцелярские принадлежности – рядом, тетрадь для записей и блокнот для заметок – в уголок. Каждая вещь на своем месте. Правда, ладони предательски дрожали, так что карандаш в итоге куда-то покатился, а учебник никак не хотел оставаться раскрытым на нужной странице, все норовил захлопнуться. Я потратила три попытки приручить книжку, но дрессировщик печатной продукции из меня вышел никудышный.

– Привет. Мне тоже не особо нравится на первой парте. – Саша наклонился ближе и прошептал слова прямо в ухо, немного щекоча своим дыханием. Мои мурашки тут же решили организовать марафон по бегу. Причем носились по коже как ненормальные.

Я уловила приятный аромат хвои, будто Хвостов только что прогулялся по лесу и принес его частичку на коже.

Тем временем Саша закрыл мой учебник и сдвинул его на край стола, положив поверх блокнота, а свой вытащил из рюкзака и разместил на парте ровно посередине. Его книга почему-то послушно держалась раскрытой на нужных страницах. Магия, не иначе. Я не понимала, почему Хвостов сделал то, что сделал, но такое положение за партой сближало нас против воли. И мне бы потянуться за своей книгой и вернуть на место, но я оставила все как есть.

– Привет, – прошептала ему в ответ.

– Латте на кокосовом молоке, да?

– Ага.

Запомнил меня. Надеюсь, что причиной было не то, что в «Чашечке» я его беззастенчиво разглядывала. Я занервничала от этого предположения сильнее.

– Саша. – Он протянул ладонь для рукопожатия.

– Соня.

Рука Хвостова была теплой, мужественной, с незаметными на первый взгляд мозолями на подушечках пальцев. Но сжал он мою ладонь несильно и нежно. Наши взгляды встретились. Его лицо было так близко от моего, что я разглядела каждую его черточку.

– Итак, я рада, что вы познакомились. Но у нас урок, поэтому сводим общение к теме! – Мария Ивановна прервала наш зрительный контакт. – Мы начинаем литературу двадцатого века. Давайте сразу кинемся из огня да в полымя. Кто-то может рассказать что-нибудь интересное о писателях или произведениях этого переломного момента двух эпох?

Я уже почти открыла рот, чтобы выудить из раскопок памяти что-то о Серебряном веке русской литературы, как меня опередили.

– Я считаю, что в первую очередь нужно понаблюдать за бэкграундом. То есть теми факторами в разных сферах, что могли повлиять на умы мыслителей и писателей. Мы знаем, что творчество таких реалистов, как Достоевский и Горький, к двадцатому веку претерпевает изменения. Последний даже создает кружок «социальных реалистов», твердя, что писатели забывают о народе и его голосе. А бэкграунд, который я имею в виду, это развитие промышленности, отмена крепостного права, аграрные проблемы, среди которых малоземелье, недовольство рабочих. Но помимо всего этого Серебряный век продолжает традицию тяги к культуре…

Одноклассники на задних партах притихли. А я сверлила взглядом профиль Саши, уже не вникая в то, что он говорил. Брови были слегка сведены к переносице, кадык подергивался, а уголок рта все время лукаво изгибался, обнажая злосчастную притягательную ямочку. Речь лилась из него такая тягучая, сладкая, в то время как лицо оставалось сосредоточенным. От него исходила живая бурлящая энергетика. Впервые я видела, чтобы человек с таким воодушевлением и так уверенно отвечал на уроках. Особенно на литературе. Саша Хвостов был как рыба в воде. Как пиранья, грызущая гранит науки. А я на его фоне плавала, как килька. В томатном соусе.

– Сонечка, есть что добавить? – Голос Марии Ивановны вернул меня из мыслей, и я тут же перевела взгляд на доску.

– Н-н-нет, – тихо проговорила, опуская голову от стыда.

– Ничего страшного.