— Подожди. — Я покачала головой, комната будто поплыла — то ли от вина, то ли от скорости этой беседы. — Ты хочешь выйти замуж в этот Новый год? Это же… всего через несколько недель.

Отец кивнул и обнял Матильду за плечи, потянувшись к бокалу вина.

— Да, — сказал он коротко. — Но мы справимся.

— Но… — Я вцепилась взглядом в отца, ожидая, что он сам догадается, куда клоню. — Но я уезжаю через неделю. Моя ординатура здесь закончилась, помнишь? Я, конечно, могу попробовать наскрести денег, чтобы прилететь на свадьбу, но не уверена, что смогу остаться или даже вырваться. Корабль только прибудет в порт, я не уверена, что найду ближайший аэропорт и успею. Я могу отложить отъезд, но рискую потерять место в программе.

Впервые с момента предложения Матильда потупила взгляд. Она будто сжалась в кресле, а отец шумно прочистил горло.

— Милая, я не хотел обсуждать это сегодня, чтобы не омрачать радостную новость, но…

В ушах зазвенело, я засунула руки под бедра, стараясь удержаться в моменте.

— Но что, папа? — Я прикусила верхнюю губу, надеясь, что боль вернет меня в реальность.

— Но я решил, что возвращение в Африку — не то, что тебе нужно.

— Но мы же договаривались, папа. Ты обещал.

Он обещал, что если я проведу здесь лето, то он сделает все возможное, чтобы я вернулась к своей ординатуре. Если бы я знала, что он попытается нарушить слово, я могла бы подать заявки в другие программы. Могла бы постараться получить дополнительные гранты, чтобы вернуться в Африку. Могла сделать что угодно, только не верить его пустым обещаниям последние полгода. Но глупый ребенок внутри меня хотел верить, хотел наконец поверить, что отец сдержит слово.

Он подносит салфетку к губам, скрывая довольную улыбку.

— Быть отцом значит принимать сложные решения. Ребенку это может не понравиться…

— Я не ребенок, Ричард, — перебиваю я, снимая салфетку с колен и бросая её на стол. — Я женщина. Я хирург. Равная тебе. Взрослая. Так что один взрослый другому: ты собираешься сдержать слово или нет?

Он откидывается на спинку стула, закидывает руку на спинку кресла Матильды.

— Я просто не думаю, что это лучший путь для тебя.

— И откуда тебе знать, что для меня лучше? Мы едва знакомы, — я резко отодвигаю стул, громко скрипнув ножками по полу, подбираю подол платья, чтобы не зацепиться, но холодный голос отца останавливает меня.

— Аннализа Элизабет Китон. Сядь немедленно.

Моя спина выпрямляется, взгляд непроизвольно мечется к соседнему столу, где уж давно забыли про свой салат капрезе и наблюдают за сценой.

Я разворачиваюсь на каблуках к отцу, опираюсь ладонями о стол и наклоняюсь вперед.

— Я не ребенок, Ричард. Я не твоя пешка и уж точно не твоя грёбаная принцесса. Сейчас я твоя дочь только по документам. Хочешь нарушить обещание — пожалуйста. Честно говоря, я и сама должна была догадаться, что верить тебе нельзя.

Выпрямляюсь, встаю во весь рост, возвышаясь над ними.

— Наслаждайся ужином. Наслаждайся свадьбой. Наслаждайся своей жалкой, пустой жизнью, в которой ты используешь людей в своих интересах.

Перед уходом я задерживаю взгляд на отце, понимая, что, возможно, это последний раз, когда мы находимся в одной комнате.

— Не удивительно, что вы с доктором Эндрюсом друзья, — тихо добавляю. — Вы оба используете людей, даже тех, кого якобы любите. Но эта любовь длится ровно до тех пор, пока приносит выгоду.

Я успела сделать только шаг, когда отец громко фыркнул.

— Не оскорбляй меня, Аннализа. Колт показал мне, что все годы, которые я в него вкладывал, — пустая трата времени.

Слова отца останавливают меня, я чуть поворачиваюсь, нахмурив брови.

— Прости, что?

Отец откидывается на спинку стула, а ощущение власти окрашивает его лицо румянцем. Он берет бокал вина, неторопливо отпивает, затем ставит его на стол, локоть кладет на спинку кресла, лениво покачивая вино в бокале, будто у него полно времени.

— Я думал, Эндрюс когда-нибудь станет отличным заведующим. Я учил его быть жестким, хладнокровным, когда нужно. А он оказался слабаком. Он был готов пожертвовать нашим будущим ради… — он делает паузу, взгляд скользит по моему телу, в котором он словно видит причину поражения. — Но теперь это уже не важно. Он никогда не станет заведующим хирургией. Ему едва хватает сил быть мужчиной.

— Ты собираешься забрать это у него? — слова вырываются сквозь стук сердца. — Ты вел его за собой все эти годы, чтобы в конце предать?

— Предать? — рявкает он, со всей силы шлепнув бокалом о стол, так что вино выплеснулось через край. — Это меня предали! Мне всегда приходится разгребать последствия, когда другие не оправдывают моих ожиданий. Мне приходится быть плохим парнем. Я тот, кто…

— А если я останусь?

И отец, и Матильда ошарашенно вскидывают головы, их глаза округляются.

— Что, если я останусь? — повторяю я, прочищая горло. — Если я останусь в Grace General, если больше никогда не упомяну Африку, сделаешь ли ты его заведующим?

Иногда любовь проста. Это украденные поцелуи, сообщения «скучаю» и ночные разговоры о мечтах. А иногда она трудна. Это слезы, боль и жертвы ради того, чтобы другой человек мог жить. Я не могу быть с Колтом, и он, возможно, решил, что не хочет быть со мной, но это не значит, что я его не люблю.

Колт многое потерял в жизни. Его били, он был одинок и зол на весь мир, но сумел стать тем мужчиной, которого я имела счастье узнать. Он живет с грузом сожалений, с чувством вины за годы, когда сдавался депрессии и не жил. И если ради его мечты нужно пожертвовать своей, я готова. Пусть хотя бы он обретет то счастье, которого искал всю жизнь.

Отец поднимает седую бровь, медленно делает еще один глоток вина. Ставит бокал на стол и промакивает уголки рта салфеткой.

— Что еще?

Что еще? Что еще ему нужно? Я лихорадочно перебираю варианты, но потом осознаю — в этом и суть. Он всегда хочет знать, что еще он может получить, кого еще обмануть, кого использовать. В голове роятся злые мысли. Они подступают к горлу, готовы сорваться, но я замираю, понимая, что всё бесполезно.

Колт и я можем рвать себя на части, отдать все, чтобы его удовлетворить, а он всё равно спросит: «Что еще?» Ему не нужны друзья или семья, ему нужны марионетки, которых можно дергать за ниточки.

Любые слова были бы пустой тратой дыхания, а я уже