Сядут куда-нибудь в уголок и шушукаются, и потом Наська ходит полдня шёлковая, пока Колька не соблазнит её очередной шалостью.

Так и живём. Как на войне.

Но сейчас Женя не подаётся на приёмы дочери, и они с братом смиренно снимают с Тумана колючую броню, а он меланхолично, впрочем, как и всегда смотрит на всех нас своими печальными глазами, пуская слюни.

— Ты как? Язвочка моя? — Женя подходит ко мне, обнимает, аккуратно гладит животик.

— Твоими стараниями, — язвлю соответственно прозвищу любимого мужа.

Только вышла на работу, только в институте восстановилась, и на тебе. Вот же медведь плодовитый. Никакая контрацепция ему нипочём.

И так тяжело мне третья беременность даётся.

Что Кольку, что Наську, относила, не заметила, а тут. И тошнит, и мутит, и ничего не хочется. Ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Скорее бы уже третий месяц к концу подошёл, глядишь, легче станет.

Мы и в Гадюкино-то раньше времени поехали, ещё лето только начиналось, а мы уже собрали всё и махнули сюда, чтобы и мне легче дышалось и для детей раздолье, да и Женя стройку затеял.

Три года собирался на тёткином участке дом побольше построить, всё же нас-то теперь много, плюс ещё и родители приедут, и Мишаня с невестой заглянет. Участки-то давно объединили, а дом пока один. Вроде и хватает всем, но тесновато.

— Ну ладно тебе, Маня, — заурчал Женя, — смотри какое у нас хорошее потомство, получается, — кивнул на этих двоих разбойников, которые теперь вместо того, чтобы очищать Тумана, стали на себя навешивать репей.

— Глупенькие какие-то, Жень, — посмеиваюсь я.

— Ни чё, третий точно умнее будет, — подхватывает он. — А если нет, то будем стараться, пока не получится.

— Чего? — взвилась я моментально. — Сам рожай, медвежина развратный!

— Ох, Маня, всё в тебе прекрасно, но язык твой… Никогда не устану тебя за него наказывать, — усмехается Женя и прижимает крепче, и пока дети выселятся, целует бесконечно долго и сладко, так что я и не помню, почему злилась.