– А похоже на то, что я смеюсь? – Впервые за этот день ты пристально смотришь на меня. Я отвечаю тем же. Мы не общались три недели, а уже приходится знакомиться заново.

– Прости меня. Прости за то, как повел себя. Я просто… я испугался.

– Я думала, ты не вернешься.

Вдалеке слышен звонкий голосок Молли, которая совсем как взрослая раздает Питу указания. Он может ей ответить, но все равно позволяет собой командовать.

– В последнее время я много думал о том, что произошло. Казалось, как только все устаканится, мы сможем поговорить о случившемся. Но теперь я не хочу. Хочу понять лишь одно: ты знала?

– Что?

– Что он был жив, когда мы тащили его по лестнице, когда затягивали петлю у него на шее. Мне нужно знать.

– Нет… Нет! – искренне протестуешь ты. – Думаешь, я на такое способна? Думаешь, я бы втянула тебя в это, если бы не считала это единственным возможным выходом?

Я качаю головой:

– Я не знаю…

– Я не лучший человек на земле, но я не убийца.

– Мы оба теперь убийцы.

– Ты сказал, что не хочешь об этом говорить.

– Да, так и есть. Все еще слишком свежо.

Ты киваешь, хотя я не имею понятия, что ты чувствуешь на самом деле.

– Как ты жила все это время?.. – спрашиваю я, желая добавить «без меня», но не делаю этого. Слишком самонадеянно.

– В страхе и мучениях. Но не беспокойся, для меня это привычное состояние. – Ты задумываешься словно сомневаешься, но потом продолжаешь: – Отец… поехал навестить мою мать и до сих пор не вернулся. Я несколько беспокоюсь.

– Что? – Я поворачиваюсь, чтобы видеть тебя лучше. – Ты никогда не рассказывала о ней. Я думал, она мертва…

– Не рассказывала, но это не значит, что она мертва. Просто это слишком больно.

– Ты… ты расскажешь мне теперь?

– Она уже давно уехала от нас. Мы навещаем ее, хотя бы пару раз в полгода. Я всегда так ждала этих встреч. Я знала, что она не вернется. Мне было больно ее видеть, но я все равно хотела этих встреч. Я всегда чувствовала, что мы поедем к ней, хотя отец и скрывал до последнего, чтобы я не начинала сходить с ума. Говорят, есть материнское чутье, так вот это что-то вроде того, только наоборот, понимаешь?

Я киваю.

– А сейчас я не догадалась. Ничего не почувствовала. Отец сказал за пару дней. Я решила, что не поеду. Просто не могу больше.

– А почему ты живешь не с ней? У нее другая семья?

– Можно и так сказать. Она теперь принадлежит Богу. Она так считает…

Я пытаюсь понять, но ты говоришь сама с собой.

– Она в монастыре. И уходить не собирается, – объясняешь ты. – Когда я прихожу к ней, она меня узнает, понимает, кто я, но… ведет себя как с незнакомкой. Ей все равно, но проблема в том, что мне нет. Она никогда не интересуется, как я учусь. Она не помнит, сколько мне лет, или делает вид, что не помнит. Ее не волнует, как я себя чувствую. Ее больше ничего не волнует. Я так долго убеждала себя, что она просто отчаялась, что она придет в себя, но… она спятила. Если когда-нибудь захочешь узнать, как выглядит сумасшествие, то тебе стоит заглянуть в глаза моей матери. Это даже не страшно. Это невероятное чувство безысходности. Каждый раз, когда я ее вижу, мне так и хочется взять и хорошенько встряхнуть ее, но у меня никогда не хватало на это смелости. А теперь я и вовсе поняла, что это не поможет.

– Ты хочешь, чтобы она вернулась?

– Раньше хотела. Теперь нет. Я похоронила ее. Такой неожиданный уход все равно что смерть. Сначала больно. Больно и обидно до тошноты. Кажется, что сделай ты все по-другому, лишь одно слово, произнесенное не так резко, – и все бы изменилось. А потом наступает такой момент, когда понимаешь, что ты не центр вселенной и что от тебя, в общем-то, мало что зависело. Все на своих местах. Все так, как и должно быть…

И тут тебя прерывает спор Молли и Пита.

– Что случилось? – интересуюсь я.

– Она говорит, что голова должна быть больше, чем тело, – объясняет Пит, кивая на снеговика, состоящего пока что только из двух частей. – Но это же бред! Голова – самая маленькая часть.

– Это у тебя! – парирует она с полной уверенностью в деле.

Питу хватает ума не отвечать ей, но он явно недоволен.

– А как насчет того, чтобы сделать двух разных снеговиков? – предлагаешь ты.

Молли косится на Пита, после чего отходит и начинает лепить своего снеговика.

– Вообще, я хотел предложить слепить голову среднего размера.

– Это никого не устроит.

– Это называется компромисс.

– Да, спасибо, я знаю, что это такое.

– Но пользуешься нечасто? – говорю улыбаясь, но ты остаешься серьезна.

– Компромисс означает лишь пятьдесят процентов желаемого, меня никогда не устраивал такой расклад.

– Поэтому ты и хочешь меня оставить?

– Нет. – Сегодня твои глаза тигровые, почти желтые. И я утопаю в их мудрости и теплоте. – Просто… я не хочу закончить как мои родители. Понимаешь? Я хочу чего-то добиться в этой жизни.

– Гарвард?

– Гарвард.

– Вот уж никогда бы не подумал, что буду соперничать с парнем, которому больше трехсот лет.

– Ты и не соперничаешь, – замечаешь ты, заглядывая в мои глаза, прямо в душу. Именно в этот момент я замечаю, как тебе идут белый и голубой цвета. Господи, я идиот!

– Он тебя никогда не победит, хотя бы потому, что у него нет таких чудных веснушек.

Я заливаюсь краской чуть ли не до самых пят.

– Замолчи. – Прикрываю раскрасневшееся лицо руками.

– А я серьезно, Арго. Ты очень-очень-очень хороший человек. Я не прикалываюсь. – Ты придвигаешься еще ближе, так, что я ощущаю твое дыхание. – Я правда так считаю и верю, что когда-нибудь, возможно, скоро ты совершишь что-то великое.

Я морщусь, пытаясь одновременно не засмеяться и не заплакать.

– Я не герой. Никогда не был и, вероятно, не стану. – Отодвигаюсь, не могу выдержать такой близости, зная, что это ни к чему не приведет.

– Ты заслуживаешь искреннего сильного и вместе с тем простого чувства, понимаешь? Я слишком сложна, так же как и моя жизнь. В самом ужасном смысле этого слова. А должно быть просто.

Я начинаю качать головой, сам поначалу этого не осознавая.

– Сид, просто не значит плохо. Просто – это гениально.

– Чувства не могут быть гениальными, они либо есть, либо их нет.

– Я не хочу чувствовать. Я уже чувствовала, ни к чему хорошему