– Что же теперь делать? Что делать? – слезно спрашивает Синтия. Я никогда прежде не видел ее такой испуганной. Никогда.

– То, что делали раньше. Закончим начатое, – отвечаешь ты серьезно, не желая больше разбираться в том, кто так непоправимо оплошал. Кажется, для тебя это что-то вроде очередного школьного задания. Интеллектуального вызова.

– Выйдем на улицу и зайдем как ни в чем не бывало, – в тишине кажется, что твой голос – единственное, что находится в доме, – потом вызовем полицию. Когда они приедут, скажем, что гуляли у школы, а вернувшись, увидели тело мистера Милитанта, висящее на люстре.

Все знают, что это самый разумный план, но все равно не двигаются с мест. У меня ноют руки, ноги – все тело. Еще секунда, и меня разорвет на кусочки…

В итоге мы вчетвером надеваем куртки и идем к выходу. Ты пропускаешь Синтию и Тома вперед, а после упираешься рукой мне в грудь, не давая пройти.

– Ты не идешь с нами. Отправляйся домой.

– Почему? Теперь мы все за это в ответе.

– Тебя никто не видел. И в доме без перчаток ты ничего не трогал. Ты можешь уйти. К тому же… твое сердце.

– Не в этом дело! После всего, что произошло… Мы убили человека. Я убил человека! Я завязал эту петлю. – Я перехожу на крик, потому что слишком напуган, чтобы вести светские беседы. – И теперь ты говоришь, чтобы я ушел?

– Сейчас не время это обсуждать, – замечаешь ты спокойно.

– Хорошо, – я киваю, – я уйду, но тогда ты пойдешь со мной. Ты не связана с этой семьей. Все, что могли, мы уже сделали. Позволь им самим с этим разбираться.

– Нет, я останусь. Тут куча моих отпечатков на ручке двери, мебели и еще черт знает где. Если начнется расследование, то мне нужно быть свидетелем. Да и без меня Синтия совсем расклеится и в истерике выложит всю правду. Мы не можем этого допустить.

Я тяжело вздыхаю, не в силах спорить.

– Боже, кажется, меня сейчас вырвет, – бормочу я.

– Прости за то, что втянула тебя в это. Но мне было не к кому больше обратиться.

Я в упор гляжу на тебя. Впервые не узнаю.

– Кто ты?.. – спрашиваю я скорее у самого себя. – Если бы мне позвонила Синтия, я бы не пришел. Так что я здесь из-за тебя. Я убил человека ради тебя.

– Я понимаю, – говоришь ты, однако я не уверен, что до конца понимаешь. – Но сейчас ты должен уйти. Я делаю это ради твоего же блага.

– Тебе стоило раньше подумать о моем благе.

Я сам не знаю, чего боюсь больше: того, что убил человека, того, что я убил его, потому что ты попросила, или того, что ты прогоняешь меня после того, как это случилось. Я бы остался, как бы опасно это ни было, ведь я без памяти, сумасшедше и неразделенно влюблен в тебя. Это злит меня. Как же меня это злит! Я никогда не чувствовал ничего подобного ни к одному человеку. Никогда. И это чертовски раздражает. Мне страшно от того, что я могу быть настолько в чьей-то власти. В твоей власти.

– Я знаю, что, втянув тебя во все это, я безвозвратно разрушила все, что между нами было. И буду корить себя за это до конца жизни. Но ты должен понять одну вещь: Милитант не был святым. – Вероятно, таким образом ты пытаешься оправдать то, что мы сделали.

– Это не нам решать.

– Чего ты боишься?

Я молча смотрю на тебя.

– Арго, ты боишься Бога?

– Нет… Я боюсь тебя.

Я не только злюсь, в глубине души, несмотря ни на что, я действительно беспокоюсь за тебя. Сердце сжимается до щемящей боли в груди от одной мысли, что придуманный план может не сработать.

Перед уходом я забираю перчатки, которые были на нас, пока мы тащили тело Милитанта. Ты говоришь, что их лучше унести и сжечь, чтобы их не нашли в случае обыска (если его станут проводить). Я не спорю. Это довольно логично.

Когда я ухожу, то могу думать только о том, что никогда в жизни мне не было так паршиво. Кажется, что мое сердце разбито, потому что единственная преграда, которая есть между нами, – это ты.

Я чувствую вечно, как будто тону,

Вдыхаю морскую прибрежную мглу;

Мне кажется часто, как будто лечу,

И хочется ввысь, но, увы, не могу.

Я чувствую вечно, как будто мертва,

Хоть каждое утро встаю без труда;

Мне кажется часто, безумно лжива

Вся жизнь, вокруг гнусно, одна лишь нажива.

И чувствую часто я силы в себе

Измерить ошибки, исправить их все,

Но кажется также, что это напрасно,

Ведь игры с судьбою порою опасны.

Я чувствую жизнь и чувствую смерть,

Мне кажется, проще совсем не смотреть

На эту прискорбную мерзкую ложь,

Ведь ввек не исправить ее, ты поймешь.

Я чувствую также, что жизнь неплоха,

Ведь где-то же есть в ней силы добра,

Мне кажется, жизнь вполне хороша,

Лишь люди творят из нее много зла.

Зима

Декабрь

Сид Арго

Похороны Милитанта проходят в довольно спокойной атмосфере, не учитывая слез Синтии.

Я не хочу идти на похороны, но раз идут мои родители, то и я должен. Так нужно. В конце концов, он был одним из нас. Все в Корке это чувствуют. Это почти священное чувство коллективизма: если ненавидеть, то всей душой, если любить, то всем сердцем, если горевать, то всем вместе. Поэтому, чтобы проститься с ним, собирается весь город. Снег к этому времени полностью тает, но начинается нескончаемый дождь, длящийся в течение первых дней декабря.

Гроб Милитанта огромен, гораздо больше, чем нужно любому человеку, даже самому крупному. Но предают его земле за пределами кладбища – он самоубийца и недостоин соседства с теми, кто ушел не по своей воле. Патрик не читает молитву, лишь кидает на крышку гроба, натертую до блеска, темно-алую розу. За ним цветы бросают сестра Милитанта, наша директриса, и Синтия. Перед погребением гроб не позволяют занести в церковь для прощания.

После кладбища все близкие друзья и соседи Милитанта отправляются в дом директрисы, наверное, потому что никто из них не хочет находиться под