А потом медленно, мучительно, возвращаются ощущения.

Холод под спиной. Тяжесть на груди. И странное, липкое чувство — будто кто-то дышит рядом.

Рука мокрая. Хочется вытереть её об одежду, но не могу — мышцы будто отрезаны, не работают, даже не дёргаются от сигналов мозга.

Меня что, паразиолвало?!

Ужас стальными иглами впивается в тело. Мозг вспоминает последнее, что видел: молодая женщина с белыми волосами за рулём встречной машины и паника в её глазах...

Веки налились свинцом. Попробуй приподнять — и весь мир проваливается обратно во тьму.

Я борюсь. Медленно, упрямо, цепляясь за жизнь, будто поднимаюсь по лестнице, у которой нет перил.

Наконец, удаётся приоткрыть глаза.

Боль.

Она повсюду.

В голове звенит, будто внутри включили сигнал тревоги. Рёбра горят, дыхание хрипит, губы пересохли до трещин.

И вдруг знакомая макушка, волосы, родной запах.

Вероника.

Она сидит на стуле, голову уронила мне на руку.

Тёплая, живая.

И… плачет.

Слёзы орошают мою кожу, стекают по запястью, напитывают обезвоженный организм живительной влагой. Словно пробуждают полумёртвое тело к жизни.

Я хочу сказать ей, что слышу. Что я здесь. Что жив. Но язык не слушается. Во рту сухо, как в пустыне.

Смотрю на неё, и глаза сами выдают всё, что не способен сказать.

«Прости. За всё. За то, что не уберёг. За то, что не пришёл тогда. За то, что вообще, был тем ещё придурком...»

Она вдруг поднимает голову, словно почувствовала, что я пришёл в себя.

Наши взгляды встречаются. И в тот миг весь мир возвращается.

— Назар! — её голос дрожит от волнения, но в нём такая сила, что меня будто прошибает током. — Господи, ты жив... ты слышишь меня?

Я моргаю. Это всё, на что хватает сил.

Она улыбается сквозь слёзы и берёт мою ладонь между своих.

— Не говори. Не надо. Всё хорошо. Главное — ты очнулся.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Они так пересохли, что трещины не лают растянуть ткань.

Выходит жалко, но она понимает. Всё понимает. Без слов.

Вижу, как в её глазах пляшут боль и облегчение. И что-то ещё — нежность, от которой мне страшно. И стыдно.

Потому что я не заслужил.

Дверь распахивается. В комнату входят врач и медсестра. Белый свет режет глаза.

— Он пришёл в себя! — Вероника говорит это с такой радостью, что даже врач улыбается краем губ.

— Ну вот и славно, — бормочет, проверяя показатели. — Прокудин, слышите меня? Если слышите — моргните.

Я моргаю.

— Хорошо. Сейчас не напрягайтесь. Восстановление будет постепенным.

Медсестра возится с капельницей, пакет с лекарством тихо булькает.

Мне хочется, чтобы они ушли. Чтобы она осталась. Только она.

Но врач поворачивается к Нике:

— Вероника Андреевна, вам придётся уйти. Ему сейчас нужен покой.

— Но я...

— У вас пять минут, — настойчиво обрывает врач.

Она сжимает мою ладонь, прикасается губами к пальцам.

— Я буду рядом. Слышишь?

И выходит.

Я закрываю глаза. В груди ноет так сильно, что не могу дышать. Из уголка глаза скатывается слеза. Скупая, одинокая, но в ней растворено моё раскаяние и желание начать жизнь с чистого листа.

* * *

Палата физреабилитации пахнет потом, антисептиком и мазью для суставов. Я стою у стены, с костылями под мышками.

Каждый шаг как марш-бросок на войне. Ноги словно чужие. Учиться ходить заново — унизительно.

Но я жив, и это уже чудо.

Смотрю в зеркало напротив: щёки впали, под глазами синяки, на подбородке щетина. Волосы отросли, но рука дрожит, даже когда пытаюсь поднять бритву.

Ройзман организовал мне высококлассный реабилитационный центр. Сказал, что будет ждать меня на работе столько времени, сколько потребуется.

Но современные технологии и оборудование не отменяют собственных усилий и боли, которая сопровождается меня каждый день.

— Давай, Назар, — тихо говорит Вероника, стоящая у двери.

На ней светлый кардиган, волосы убраны в косу. В руках термос с мятным чаем. Наивная пытается лечить мои нервы, чтобы меньше психовал.

— Надя завтра приедет. Хочешь, чтобы она увидела, как ты встал на ноги?

Я молчу. Понимаю, что Ника знает, чем меня мотивировать.

Взгляд цепляется за костыли, за собственные пальцы, сжимающие ручки. Потом — за неё.

Она улыбается.

— Тогда покажи. Ей и себе.

Я отставляю костыли в сторону. Делаю вдох. И первый шаг.

Рука на стене, ноги дрожат, мышцы будто горят.

Потом — второй. И третий.

Пот течёт по лицу. Сердце колотится как сумасшедшее, дыхание сбивается.

Вероника подходит ближе, глаза блестят.

— Ты… молодец, — шепчет и целует в колючую щёку. — Горжусь тобой!

Едва не падаю, но успеваю ухватиться за поручень. Она подхватывает меня, обнимает за талию. Ладони горячие, крепкие, я чувствую их даже сквозь бинты.

— Не геройствуй, — шепчет, прижимаясь лбом к моему плечу. — Но смог, Назар... Ты сделал это. Правда.

Улыбаюсь. Впервые за всё это время приходит уверенность в себе: ради моих девчонок я верну себе здоровье. Буду с утра до вечера в тренажёрном пахать, жрать полезную бурду, пить эти отвратительные сопливые смузи, но не стану обузой, нытиком-инвалидом, недомужиком…

В день выписки из реабилитационного центра выхожу без костылей. Пока с палочкой, но после перелома ног и замены одного тазобедренного сустава это почти чудо.

На площадке у входа меня ждут Вероника, её родители и Надя. Дочь сжимает в руках плюшевого зайца и, завидев меня, бежит навстречу.

— Папа! — обнимает меня за колени, и я едва удерживаюсь на ногах. На глаза наворачиваются слёзы.

Господи, если надо было едва не сдохнуть, чтобы расплатиться за все свои грехи и получить назад семью, то я согласен.

— Осторожно, — смеётся Вероника, — папа у нас пока как космонавт после орбиты. Не очень уверенно стоит на земле.

Я смотрю на них и не могу сказать ни слова. Горло перехвачено спазмом, в глазах предательская влага.

Расклеился.

Андрей Семёнович жмёт руку. Тёща сдержанно улыбается. Но я вижу — они мне рады.

Я дома. Почти.

И вдруг к нам подходит Лариса Петровна. Мать Жанны в чёрном пальто, глаза красные от слёз, губы дрожат, руки трясутся.

— Убил… — сипит она и тычет в меня скрюченным пальцем. — Ты убил мою дочь! Отнял у меня всё! Сначала мужа, потом мою девочку!

Слова летят в меня как стрелы. Внутри всё сжимается от чувства вины. Я опускаю голову. Мне нечего сказать.

Если бы я не рассказал Жанне про Веронику, она быстро дала бы мне развод. Без ревности и истерик.

Если бы сразу ушёл от неё, вероятно, была бы жива.

Как ни крути, я