Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела облегчение.

— Договорились, — сказал он.

Мы вышли на террасу, сели за столик, где когда-то сидели в первый раз. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Вишни цвели, и лепестки падали на нас, как снег.

— Ты злишься? — спросил он.

— Злюсь, — честно ответила я.

— Сильно?

— Очень.

— И долго будешь злиться?

— Не знаю, — я посмотрела на него. — Но я здесь. И это главное.

Он взял меня за руку, и я не отдернула.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что осталась.

— Не благодари, — ответила я. — Просто не делай так больше.

— Не буду, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал. — Обещаю.

Мы сидели на террасе, смотрели на закат, и я чувствовала, как обида медленно отпускает. Не исчезает — слишком глубоко она засела. Но перестаёт душить, даёт дышать, позволяет видеть не только боль, но и то, что между нами есть.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— В следующий раз, когда захочешь сделать мне сюрприз, просто подари цветы. Без планов. Без сценариев. Просто цветы.

— Хорошо, — он улыбнулся. — Тюльпаны?

— Лучше лилии, — я улыбнулась в ответ. — Я их люблю.

— Я помню, — сказал он.

Я знала, что он помнит. Он помнил всё. И в этом, наверное, было моё прощение. Не в словах, не в жестах, а в том, что он был здесь. Что он ждал. Что он любил. Даже когда ошибался.

Глава 14

После той ссоры я не видела Алексея три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность, как резина, которая вот-вот лопнет, но всё никак не может порваться. Три дня, наполненных тишиной, которой я сама захотела, но которая оказалась невыносимой.

Я сказала ему, что мне нужно время. Он кивнул, не споря, не настаивая, не пытаясь меня удержать. Только спросил: «Ты вернёшься?». Я не ответила. Потому что не знала. Потому что внутри всё кипело, бурлило, не давая ни минуты покоя.

Я вернулась домой, закрылась в квартире, выключила телефон. Мне нужно было подумать. Нужно было разобраться в том, что я чувствую, отделить одно от другого, понять, где кончается обида и начинается что-то ещё. Но мысли путались, чувства накладывались друг на друга, и чем больше я пыталась навести порядок, тем сильнее чувствовала, что тону.

Первые сутки я злилась. Злилась так, что хотелось кричать. Я перебирала в голове все детали его плана: цветы, платье, ресторан, видео. Каждая деталь была уколом, напоминанием о том, как ловко меня провели. Я чувствовала себя дурой. Дурой, которая повелась на красивую сказку, поверила, что кто-то действительно думает о ней, выбирает её, ждёт её. А оказалось, что всё это было спланировано, продумано, выверено. Как операция. Как спектакль.

Я вспоминала его лицо в тот вечер в ресторане — растерянное, испуганное, надеющееся. И думала: это тоже было по сценарию? Его дрожащие руки? Его голос, когда он просил дать ему пять минут? Его слёзы, когда я сказала, что даю шанс? Всё это было игрой?

На второй день злость начала утихать, уступая место чему-то другому. Обиде. Глубокой, острой, как заноза, которая сидит под кожей и не даёт покоя. Я обижалась на него за то, что он не доверился мне. За то, что решил за меня. За то, что сделал меня участницей спектакля, не спросив, хочу ли я играть. За то, что украл у меня право выбора.

Но чем дольше я сидела в своей квартире, отгородившись от мира, тем чаще в голову приходили другие мысли. Не о том, как он меня обманул, а о том, почему он это сделал. Почему человек, который семь лет ждал, который сто тридцать семь раз пёк пирожные, который открыл ресторан и назвал его в честь весны, — почему он не смог просто подойти и сказать?

Я вспоминала его лицо, когда он рассказывал о школе. О том, как не умел выражать чувства. О том, как отец пил, мать плакала, а он не знал, что значит «мне кто-то нравится». О том, как он научился только разрушать. И как потом учился создавать. Учился быть человеком. Учился любить.

И вдруг я поняла: он не умеет иначе. Он никогда не умел. В школе он делал мне больно, потому что не знал, как привлечь внимание. Теперь он придумал сложный план, потому что не знал, как подойти. Он не умеет просто. Не умеет легко. Всё, что он делает, — через труд, через боль, через преодоление. И эта его неспособность быть простым — не злой умысел, не манипуляция. Это он. Неидеальный, неуклюжий, пугающийся собственных чувств.

На третий день я взяла телефон. Включила его, боясь увидеть сотни пропущенных звонков и сообщений. Но их не было. Только одно сообщение, отправленное в первый день, через несколько часов после того, как я ушла: «Я не буду тебе писать и звонить, пока ты не скажешь. Но я здесь. Я жду. Сколько понадобится».

Я прочитала это сообщение, и внутри что-то сжалось. Он сдержал слово. Не давил, не настаивал, не пытался пробить мою защиту. Просто ждал. Как умел.

Я хотела написать ему. Набрала: «Я ещё не готова», но стёрла. Потому что это была неправда. Я была готова. Я просто боялась. Боялась, что если увижу его, то сорвусь, скажу что-то, о чём пожалею, или, наоборот, прощу слишком быстро, не разобравшись в себе. Я боялась своей слабости. Боялась своей силы. Боялась того, что чувствую.

Потому что поняла: моя злость — это не злость. Моя обида — не обида. Это страх. Страх перед тем, как сильно я его люблю. Перед тем, что этот человек, который сделал мне столько больно в прошлом и снова сделал больно сейчас, может стать для меня всем. А если он снова ошибётся? Если снова сделает больно? Я не выдержу. Я не выдержу ещё одного предательства.

Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За окном была весна — настоящая, звонкая, с капелью и ярким солнцем. Но я не чувствовала её. Я чувствовала только пустоту, которая разрослась внутри меня за эти три дня.

В дверь позвонили. Я вздрогнула, не ожидая гостей. Посмотрела в глазок — за дверью никого не было. Я открыла — на пороге лежал конверт. Белый, плотный, без обратного адреса. Моё имя было написано каллиграфическим почерком, который я узнала из тысячи.

Я подняла конверт, закрыла дверь, прислонилась к стене.