И снова здравствуй, Малыш.

Я наблюдаю за ним еще несколько секунд, прокручивая в голове план. Он идеально подходит для того, что я задумал. Такого, как он, не нужно запугивать. Этому парню требуется лишь правильное давление и обещание.

— Дженнингс, — говорю, даже не глядя на охранника. — Можешь расслабиться. Я просто вышел подышать свежим воздухом.

Он ворчит в ответ, но я чувствую его взгляд на себе, его скепсис висит в воздухе, как вызов. Пусть сомневается. Пусть смотрит. Когда я закончу, он даже не поймет, что всё это время тоже был частью плана.

Пока же моё внимание сосредоточено на Малыше. Парень — не боец по натуре. Он мыслитель. Но не настолько, чтобы быть невосприимчивым к манипуляциям. Напротив, именно это делает его идеальной мишенью.

Тревожность Малыша почти осязаема — она окутывает его, словно саван. В том, как он сутулится. В том, как его взгляд дергается к каждой тени, будто он ждет, что оттуда что-то выскочит. Он уже в ловушке собственного разума.

Я подхожу медленно, не торопясь, будто просто наслаждаюсь солнцем, как и все остальные. Малыш поднимает взгляд, когда я приближаюсь, наши глаза встречаются на долю секунды — и он тут же отворачивается.

— Добрый день, — говорю дружелюбно, сохраняя легкий тон. Я замираю в нескольких шагах — достаточно близко, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы спугнуть его.

Малыш замедляет шаг, но не останавливается.

— Чего тебе? — голос низкий, настороженный. Он больше не смотрит на меня, его внимание приковано к земле, а пальцы нервно подергиваются по бокам.

Я тихо усмехаюсь, скрещивая руки на груди.

— Расслабься, Малыш. Я здесь не для того, чтобы вредить тебе. Скорее наоборот.

Его челюсть напрягается от моего обращения, но он меня не поправляет. Хорошо. Он податлив, даже если сам еще не осознает этого.

— Мне это не интересно, — бросает он и ускоряет шаг, движения становятся дергаными.

Я делаю шаг вперед, ровно настолько, чтобы помешать ему пройти и заставить остановиться. Он цепенеет, его взгляд мечется к скоплениям заключенных, словно он ищет путь к отступлению.

— Кто-то копался в твоих вещах, да? — спрашиваю я.

Он резко вскидывает голову, широко раскрытые глаза вспыхивают подозрением.

— О чем ты?

— Ты же это заметил, — я наклоняю голову, изучая его. — То, как твои вещи оказываются не на своих местах, как кто-то вторгается в твоё пространство. Книги с вырванными страницами, чтобы ты не мог понять содержание. А еще та записка, которую ты нашел вчера.

Его губы приоткрываются, по лицу пробегает удивление, прежде чем он берет себя в руки.

— Откуда ты…

— Скажем так, я умею замечать детали. И я вижу закономерности, Малыш. А закономерность здесь следующая: кто-то над тобой издевается.

Он тяжело сглатывает, его пальцы снова дергаются, когда он отводит взгляд.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не прикидывайся идиотом, — говорю я, мой тон становится резче, чтобы пробиться сквозь его отрицание. — Ты чувствуешь это. Взгляды. Шепот. Они становятся навязчивей, и твоё время на исходе.

Я отступаю на шаг, давая ему пространство, чтобы переварить услышанное. Важно не давить на него. Пока нет.

— Почему ты мне это говоришь? — он оглядывается по сторонам, его глаза расширяются. — Ты пытаешься мне помочь?

Я фыркаю.

— Черта с два. Я эгоистичный мудак.

— Тогда почему?

— Потому что я не хочу, чтобы Дженнингс получил то, чего добивается.

— Дженнингс? — повторяет он, в его голосе сквозит растущее беспокойство.

Я медленно киваю.

— Да, Дженнингс. Ты правда думаешь, что он из тех, кто заботится только о службе и плевать хотел на побочные выгоды? Открой глаза, Малыш. Он выделил тебя с первого дня. Все эти «случайные» проверки. Дополнительные смены в прачечной. То, как он на тебя смотрит. Это не совпадение.

Его дыхание учащается.

— Почему?

— Потому что он видит в тебе слабость. А слабость легко использовать. Дженнингс ничем не отличается от ублюдков здесь, во дворе. Просто он носит форму и прячется за значком. Поверь мне, он хочет, чтобы ты был напуган и изолирован — чтобы потом делать с тобой всё, что заблагорассудится.

Взгляд Малыша устремляется в дальний конец двора, где стоит Дженнингс. Его поза расслабленная, но глаза непрерывно скользят по площадке. Словно по сигналу, охранник поворачивает голову в нашу сторону. Когда его взгляд на мгновение задерживается на Малыше, тот напрягается рядом со мной.

— Видишь? — шепчу я. — Он смотрит прямо на тебя. Снова. Гребаный извращенец.

Малыш тяжело сглатывает, кадык дергается, когда его взгляд возвращается ко мне. Паранойя — невероятно податливая вещь. Настоящий шедевр в руках того, кто умеет её лепить.

— Видишь? — повторяю, не повышая голоса. — Он даже не пытается быть осторожным.

— Я… я никогда этого не замечал, — заикается Малыш.

— В этом-то и суть. Ты и не должен был замечать. Ты должен был думать, что тебе всё кажется.

Я раскачиваюсь на пятках и опускаю взгляд, заметив, как что-то блестит на солнце. У края бетонной площадки лежит пенни — тусклый и затертый, до странности неуместный в пустом дворе. Я наклоняюсь, поднимаю его и тихо усмехаюсь. Малыш вздрагивает от звука, его нервы уже на пределе.

— Забавная штука с монетами, — размышляю я, переворачивая её в руке. — Они повсюду, но большинство людей даже не утруждаются поднять их. Слишком незначительные. Слишком бесполезные.

Малыш хмурится, его беспокойство ненадолго сменяется недоумением.

— При чем тут это?

Я поднимаю пенни, давая свету на секунду зацепиться за металл, после чего убираю монету в карман.

— Люди недооценивают мелочи, Малыш. Те, которые считают неважными. А ведь именно они способны изменить всё.

Он морщит лоб, но я не даю ему времени ответить. Отхожу в сторону, разворачиваясь к другой части двора, и небрежно машу ему рукой.

— Смотри в оба, — бросаю через плечо. — И не роняй мыло.

27. Призрак

Я сдерживаю смех, уходя от Малыша.

Манипулировать им оказалось слишком легко. Отсутствие хоть какого-то сопротивления могло бы оттолкнуть, если бы он мне не был нужен. Этот парень — сплошной клубок тревоги и психоза, туго обмотанный паранойей. По сути, он — бомба с часовым механизмом, ждущая взрыва… а я уже поджег фитиль.

С улыбкой я направляюсь к скамейкам, засунув руки в карманы. Пальцы натыкаются на пенни, прохладный металл напоминает о других предстоящих задачах. Все они ведут к тому, чтобы заполучить Женеву.

За спиной слышатся тяжелые