— Это уже три в одном, — заявила я. — Прекрати возмущаться.

— А как же средний палец? — тут же поддела Бини, как будто я его игнорировала. — А большой?

Почему средний не попал в список — не знаю. А вот с большим всё просто.

— Он у меня немного коренастый.

— Вот тебе и домашка, — сказала Бини.

— Домашка? — переспросила я, как бы говоря: «Ты что, школу мне устроила?»

— Найди, за что тебе нравится твой большой палец, — сказала она. — И добавь в список.

Так я и поступила, пока ждала Хатча на парковке у Starlite. Странно, но я немного нервничала — после всего, чем мы поделились, после ночной велосипедной прогулки и… поцелуев… Поэтому я зациклилась на пальце.

Домашка оказалась сложной. За что вообще можно любить большой палец?

Он ведь правда немного коренастый. Это факт. Что я должна сделать — соврать себе?

И всё же, я согласилась с Бини: нельзя оставлять всё на минусе.

По мнению Готтманов, волшебное соотношение — пять к одному: на каждое негативное взаимодействие между партнёрами должно приходиться пять позитивных, чтобы его уравновесить.

Так что я заставила себя найти пять причин восхищаться своим большим пальцем.

Во-первых, ноготь — идеальное сочетание овала и квадрата. Ещё — эта маленькая белая лунка у основания. Третье — пальчик изящно сужается от суставчика к ладони. Сколько уже? Три. Осталось два. Морщинки на суставе? Милые дуги? Ладно, за уши притянуто — но сойдёт. Пятая — подушечка пальца. Гладкая, мягкая.

Готово.

Я отправила Бини список и гифку с мультяшным большим пальцем. А потом, очень торжественно, поцеловала сустав и сказала ему:

— Я не должна была называть тебя коротышкой. Ты и правда коренастый, но ты ещё и многое другое — красивое.

И в этот момент подъехал Хатч.

Средний палец подождёт.

Увидел ли Хатч, как я целую свой палец?

Мы никогда не узнаем.

Потому что ещё до того, как я открыла дверь, стало понятно: его привычный хмурый взгляд сегодня другой.

Это был не тот добрый, участливый, любимый хмурый взгляд, к которому я привыкла.

Этот был… острее? Жёстче? Темнее?

Я не понимала, как его читать. Он раздражён? Раздосадован? Зол?

После того поцелуя, что перевернул мне душу, я надеялась, что что-то изменится…

Ну, хотя бы в хорошем смысле. Я не ожидала нового поцелуя, но, по крайней мере, — тёплой улыбки.

А получила… ничего. Кроме хмурого взгляда.

Ни тепла. Ни чувства «мы теперь свои». Ни даже лёгкой искорки после вчерашнего.

Он даже в глаза не посмотрел.

Вот он — в форме береговой охраны: тёмно-синяя футболка и шорты, руки на руле, глаза устремлены строго вперёд, а над головой — как будто карикатурная тучка с молниями.

Так что нет — я не стала рассказывать ему смешную историю про поцелуй собственного большого пальца.

Я притихла.

— Привет, — сказала я, пристёгиваясь. — Доброе утро.

Хатч кивнул, не глядя, и завёл машину.

— Сегодня первый полёт, — пробросила я, пробуя разговор.

Ещё один кивок.

— Спасибо тебе… за вчера. За всё.

— Конечно, — прошептал он едва слышно, звуча непривычно официально.

— Не знаю, что бы я без тебя делала.

Очередной кивок. Потом — тяжёлый выдох.

Про палец я забыла напрочь.

Мы ехали молча. Дольше, чем когда-либо до этого. Я вдруг вспомнила, как Коул говорил, что Хатч — не болтун.

Наконец я спросила:

— У тебя всё в порядке?

— Всё нормально, — ответил Хатч.

Всё не казалось нормальным. Но кто я, чтобы спорить?

Что-то явно было не так.

Он пожалел о поцелуе?

О том, что рассказал про родителей?

Или, не дай бог, он вернулся домой, залез в интернет, прочитал всё, что писали, и… решил, что все эти мерзавцы были правы — и переметнулся на их сторону?

Это вполне возможно.

Интернет умеет убеждать.

Что бы ни происходило — ничего хорошего.

Всю оставшуюся дорогу я пыталась как-то разговорить его. Хоть о чём-то. Но не добилась даже двусложных ответов. Ни одного взгляда.

Когда мы добрались до авиабазы, он исчез почти сразу. А я пошла снимать бэкстейдж: ангар, технику — всё, что может пригодиться.

Увидела его снова только на предполётном брифинге. Он вошёл, не встретился со мной взглядом и сел… на противоположном конце комнаты.

Ровно в самой дальней от меня точке.

Может, он всегда такой перед вылетами? Я же ни разу с ним не летала. Может, это и есть его «режим миссии»?

В одном из интервью он рассказывал мне о так называемом «пузыре полёта» — особом состоянии, в которое входят члены экипажа перед вылетом, чтобы сконцентрироваться только на задании.

Возможно, он просто уже в своём «пузыре».

Похоже, мне пора научиться входить в свой.

ЭТОТ ПОЛЁТ определённо не занимал всё моё внимание.

Совещание началось с обсуждения утреннего тумана — не мешает ли он видимости настолько, чтобы отменить вылет. Решили, что нет — условия в пределах допустимых. Затем последовали стандартные вопросы по готовности к полёту для каждого члена экипажа. Я уже знала, что в авиации всё начинается и заканчивается с чек-листа — и сейчас это полностью подтверждалось.

Пока шло совещание, тревога из-за Хатча сместилась в сторону другой, более древней и животной тревоги.

Потому что это совещание не могло закончиться ничем иным, кроме момента, которого я боялась с самого начала.

Момента, когда мне придётся встать и озвучить свой вес перед всеми.

Назад пути не было.

Забыли, да, что мне придётся это сделать перед полётом?

А я — нет.

Молчаливая поездка с Хатчем на какое-то время отвлекла, но как только мы оказались в конференц-зале, всё снова вернулось.

Чем дольше длилось совещание, тем сильнее рос страх.

Под конец у меня было ощущение, будто я привязана к рельсам, а поезд уже идёт.

Но вот интересный факт о береговой охране США: экипаж не всегда один и тот же. Он меняется в зависимости от дня и расписания. Процедуры стандартизированы, чтобы каждый мог работать с каждым — это особенно важно в экстренных ситуациях.

Сегодня у нас были: пилот по имени Мира, второй пилот — Ноа, бортмеханик — Ванесса, и Хатч.

Плюс я. И моя камера.

Во время совещания я решила, что озвучу свой вес вместе с весом камеры, надеясь, что интонацией смогу намекнуть, будто камера просто чудовищно тяжёлая. Мне нравился этот план —