отец, прежний эмир Хафрака, шейх Фахд, бывший заядлым охотником. Отец часто забирал

маленького сына с собой на соколиную охоту, которая могла продолжажаться по два, а

то и по три дня, приучал его к трудностям жизни вне стен дворца, без каких-либо

условий, без присмотра нянек и опеки со стороны матери, и выживать в сложных

условиях. Суровая природа пустыни, когда днем температура зашкаливала за пятьдесят

градусов по Цельсию, а ночью опускалась ниже нуля, была серьезным испытанием не

только для ребенка, но и для взрослого мужчины. Но постепенно она способствовала

укреплению его морального духа, становлению его как личности и со временем заставила

его полюбить дикую природу и бескрайние просторы родного края.

Шейха Фатма всегда была против этих походов, на что отец неизменно отвечал, что

делает из единственного сына настоящего мужчину, способного противостоять всем

жизненным невзгодам, обстоятельствам и проблемам, которые могут возникнуть на его

жизненном пути. Незаметно для себя Фалах и сам полюбил такие недолгие вылазки на

природу, и со временем соколиная охота также стала любимым увлечением и для него

самого.

Уже во взрослой жизни всякий раз, когда он испытывал потребность вырваться из стен

дворца и вдохнуть полной грудью воздух свободы или перед принятием важного решения,

он неизменно отправлялся на охоту. Убравшись подальше от назойливых советников,

которые порой доставали его бесконечными советами и предложениями, оставшись наедине

со своими мыслями, отдохнув и душой и телом и получив колоссальное удовольствие от

любимого увлечения, он возвращался во дворец полным сил и энергии и морально

подготовленным к решению серьезных вопросов.

Всю ночь он не смыкал глаз, смотрел на ночное небо, мириады звезд и думал… Его

личная жизнь уже давно вышла из-под контроля и зашла в тупик. Так больше не могло

продолжаться, этот разрозненный треугольник, уже казалось, был в тягость всем

вовлеченным в него. Салех мучился под замком, Шакра мучилась в страхе перед его

неконтролируемым гневом, в любую минуту ожидая боли и не совсем понимая за что. Да и

сам уже устал от собственной удушающей ревности, от неопределенности, от

запутанности ситуации, в которую сам себя вогнал, и от своих безответных чувств.

Злился на себя, что не может разрубить этот гордиев узел и принять волевое решение,

потому что у этой проблемы нет решения, от которого все трое были бы счастливы.

Он слишком долго молчал: ревность, гордость, самолюбие не давали ему возможности

спуститься на землю и спокойно поговорить с девушкой, попытаться помочь ей, может

быть, открыться перед ней. Потому что стоило ему только взглянуть на нее, как

ревность рвала жилы, душила, поднимала со дна души все дурное и темное и бросала его

на бедную девочку, которая была согласна умереть, только чтобы не видеть его...

Как же он хотел поднять ее на руки, прижать к груди, шептать на ушко нежности, целуя

мочку, как она это любит, положить ее на кровать как открытую книгу и изучать ее

губами, языком... всю, от маковки головы до мизинца на ноге... каждую выпуклость,

складочку, дырочку, наслаждаясь вкусом ее страсти, ее желания, ароматом нежной кожи,

волос, войти в ее разгоряченную, возбужденную плоть и любить, жадными губами глотая

ее стоны, вознося ее к вершинам блаженства, чтобы в самый кульминационный момент,

задыхаясь от удовольствия, шептала зацелованными губами его имя…

Но стоило ему взглянуть на нее, как гнев опять переполнял его. Что Салех уже побывал

в ней, в его девочке… Что не он, а Салех довел до ее первого в жизни оргазма. Что не

Фалах, а Салех шептали в этот незабываемый момент ее зацелованные не им, а Салехом

губы. Не он, а Салех открыл для нее мир чувственных удовольствий. Не он, а Салех

стал ее первым мужчиной.

Как и всегда, вырвавшись на природу, надышавшись воздухом свободы и отдохнув, он

смог наконец взглянуть на свою проблему со стороны и разобраться в ней, и уже под

самое утро принял важное для себя решение. Бросив поводья конюху, встречавшему его у

главного входа во дворец, он резво соскочил с коня, оставив своих воинов далеко

позади себя, и быстрым шагом направился к своим покоям.

Он мысленно представлял ее лицо, возможно, немного испуганное, а может быть, сонное

и удивленное, скорее заинтересованное. Им есть о чем поговорить, и это действительно

важно, а все остальное перестало иметь значение. Ему все равно, что у нее было с

Салехом, все равно, что он в ней уже побывал, и вообще все равно, что она при этом

испытывала. То, что с ней было до него, не должно затуманивать ему разум и стать

преградой для их будущего. Они все обсудят вдвоем, объяснятся, оставят обиды в

прошлом и начнут свои отношения с чистого листа. Наконец важное решение было

принято, он сейчас же поговорит с ней, расскажет обо всем, у них все получится, он

сделает для этого все.

Желание видеть ее было настолько сильным, что он не стал заходить к себе, чтобы

привести себя в порядок, а сразу направился к ней. Весь покрытый песком и пылью,

потный, в несвежей рубашке, в штанах, источающих запахи конского пота вперемежку с

запахом кожаного седла, уставший после бессонной ночи и многочасовых скачек по

пустыне... казалось, что самое важное сейчас — это просто увидеть ее, взять в кольцо

своих рук и крепко прижать к себе. И ни о чем не думать...

— Мой господин! — раздался утробный голос, и, как из-под земли, вырос глава отряда

стражников. Его мрачное, бледное лицо было покрыто испариной, глаз нервно

подергивался. Фалах уже стоял возле искомой двери и нетерпеливо обернулся. В этот

миг он был готов снести все, что могло помешать ему увидеть его девочку… его Аюни...

— Я слушаю, — буркнул недовольно.

— Моя вина, повелитель... Недоглядел… Виноват... Не казните… — и низко опустил

голову.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

— Она пропала… Сайидати Шакра… Ее нет в ее покоях… Я виноват, не уследил, —

тревожным голосом произнес мужчина.

— Что? Что значит пропала? — поднял голос эмир, уже почувствовав неладное, и,

схватив за ручку, с силой дернул на себя. Дверь мгновенно распахнулась и с грохотом

ударилась о стену.

Комната была пуста… как будто ее покинули только что. На столе открытая книга, рядом

надкушенное яблоко. На спинке кресла небрежно брошенная шаль… Грубо сдернув ее,

поднес к лицу — она все еще хранила волнующий аромат ее тела… который, не успев

улетучиться, все еще витал в воздухе… Но без нее, ее