Руки дрожат, и всё тело будто бы в огне. Одна из причин моего нежелания сюда приходить — их сын, который всегда смотрит на меня так, словно готов задушить, сиганув через стол.

Убийственный взгляд вспарывает кожу острым ножом. И с чего вдруг? Что я такого сделала?

Под пристальным холодным взглядом этих тёмных глаз мне становится нечем дышать. Если я его и бешу чем-то, то явно тем, что ничего в отношении него не совершаю, кроме как дышу рядом. Разве можно кого-то раздражать одним фактом своего существования, если ты с человеком и не общался тет-а-тет? Я думала, что нет, но Давыдов-младший разорвал шаблон, показав, что можно.

Насколько гостеприимны его родители, настолько злобен их сын. Неудивительно, что он занимается боксом. Агрессивный вид спорта для агрессивного парня, который не дурён собой, да и не глуп, если судить по рассказам его отца, но совершенно бездушный. Я ему ничего плохого не сделала, но в отношении себя чувствую максимальную злость, ничем не обоснованную. Как если бы я на его глазах котёнка удавила.

Вот почему, когда он уходит, я с облегчением выдыхаю, активнее включаясь в разговор. Просто больше нет этих острых пут, которые сжимают горло до боли и первой капли крови.

— Яночка, я бы хотела светлые тона, но мы с тобой обсудим всё ещё, да? — Милая, профессиональный дизайнер тебе подскажет всё на свете.

Милая… Вот как муж должен обращаться с женой. Хотя о чём это я? Они же любят друг друга, и это так видно.

Я улыбаюсь и киваю. Мне только в радость уходить из дома даже по такому рабочему поводу. Не быть в этой золотой клетке. А тем временем на моей руке стальной хваткой сжимается проявление любви моего мужа.

Вздох как удар под дых. Я не хочу, чтобы он меня касался, но он трогает меня на людях максимально часто и много, пытаясь напитаться моей энергией на весь период, когда я с ним в свет выходить не буду. Или пытается просто довести меня окончательно до ручки. Чёрт его разберёт, эти мотивы.

Я столько раз пыталась забраться к нему в голову, что не счесть. И так печально осознавать тот факт, что у меня никогда не будет так, как у Давыдовых.

А пока… Хоть посмотрю на любящую пару и получу заряд хоть какого-то оптимизма в своём тёмном царстве.

— Яна, а что по поводу выставки? Будем организовывать? — Конечно, — отвечает вместо меня муж. Он всё делает вместо меня, так что и этот вопрос курировать будет он. — Я пока не планировала даты, работаю над полотнами. Идёт… тяжело, — говорю правду, впиваясь болезненным взглядом в собственные руки, что в оковах сцеплены Верховцевым.

Он ни на минуту не даёт мне забыть, кто я такая. Его. Жена.

Давыдова смотрит на меня с явным потрясением, потому что этот разговор тянется год, если не больше. С тех пор как я увидела разгромленную студию в порыве ревности от собственного мужа и полгода не могла взять в руки кисть.

А так всё хорошо. У меня всё хорошо. В семье всё хорошо. Только всё чаще хочется, чтобы воображаемая удавка Верховцева на моей шее всё же затянулась до конца.

Спустя час мы выходим из дома Давыдовых, и я с ужасом представляю свой сегодняшний вечер. Если быть точнее… ночь.

Холодный порыв ветра сдувает пряди накрученных волос, закрывая глаза.

Хорошо ничего не видеть.

— Ты сегодня, как и всегда, немногословна, мед мой.

Обращение режет без ножа, и от приторной наигранности начинает тошнить.

— Я отвечала по существу.

Верховцев встаёт передо мной и касается пальцами лица, приподнимая мою голову за подбородок. Я не хочу на него смотреть, но вынуждена это делать. Встречаю лёд и пламя в омутах, в которых он меня топит, ухватив за шею. Планомерно, жёстко и бескомпромиссно.

Жёсткая линия подбородка превращается в острый угол. Желваки играют на безобразном для меня лично лице. Хоть многие без устали говорят, что для своих сорока лет он выглядит прекрасно, идеально сложен и просто мечта, а не муж, я смотрю на него и чувствую чистое отвращение.

И пусть у других обрюзглые мужланы попивают пиво перед телевизором, а Верховцев посещает зал, плавает и делает утреннюю зарядку, моя ненависть к нему так же крепка, как и его ко мне одержимость.

— Я не понимаю, почему моя жена не улыбается. Она как будто бы несчастна, а значит, несчастен и я, — он поджимает губы и, не моргая, смотрит на меня, запуская искры ужаса в теле.

Делай же что-нибудь!

Губы дрожат в несмелой улыбке — это скорее удар током по нервным окончаниям. Сердце перестаёт стучать, а затем… несётся на всех парах вперёд.

Верховцев самодовольно улыбается и кивает.

— Уже поздно, поехали, мед мой.

Когда он меня отпускает, я чувствую облегчение, а мой взгляд мельком задевает единственные незашторенные окна в этом доме.

Тень, которая там стоит, изучает меня. И скрывается, оставив меня трепетать от ужаса и отвращения к самой себе.

* * *

Сижу возле окна, куда теплое солнышко запускает свои согревающие лучи. — Подруга, ты бледная. Может, давай выделим в твоём графике окошко для отдыха? Или твой… зверь не отпустит? — Варя переводит недовольный взгляд на охранников, которые с некоторых пор сопровождают меня всюду, куда бы я ни шла.

Я и так чудом смогла вырваться к ней. Теперь муж исключительно подозрителен. Можно, конечно, пытаться возразить Кириллу, но я уже отчаялась добиваться свободы и потому соглашаюсь на все условия, лишь бы не было проблем. А они обязательно будут, если я осмелюсь ослушаться.

— Мой график строго регламентирован, ты в курсе, — вздыхаю с ощутимой тяжестью, подавляя подступающие к глазам слёзы. — Ян, ты понимаешь, что он больной? Так нельзя!

Усмехаюсь до болезненных спазмов. — Ты говоришь так, будто я глупенькая малолетка, ничего не смыслящая в происходящем. Но у меня, как ты понимаешь, нет выхода. Это, по сути, гроб, — с силой сжимаю руки в кулаки, ногти до боли впиваются в кожу.

Есть множество способов прекратить это, но я отчаянно не сопротивляюсь, а плыву по течению. Это был мой выбор, а значит, я в ответе за всё, что случилось, случается и, возможно, ещё случится.

Варя прищуривается и кусает губы. Я знаю, что она скажет, но какой смысл обсуждать сделанное, если ничего не изменить? Я этого не допущу.

— Ты