* * *

Я прихожу домой, а за окном дождь, переодеваюсь в сухое – дождь, думаю о тебе – дождь, чтобы не думать о тебе, спускаюсь помочь маме с ужином – и все равно дождь. Я не люблю дождь, он раздражает, а в таком количестве, как сегодня, приводит в уныние.

Уже со второго этажа я чувствую, как пахнет мамин фирменный пирог с клюквой. Когда спускаюсь на кухню, мама говорит, что ей не нужна помощь, но я настаиваю, и тогда она, тепло улыбнувшись, разрешает нарезать овощи. Я живо приступаю и все равно думаю о тебе. Это так глупо, если честно.

– Что-то случилось? – спрашивает она, исподлобья глядя на меня.

Она всегда понимает, когда мне, Питу или папе плохо. Не знаю, как она это делает.

Я мычу и мотаю головой, может, хоть так смогу ее обмануть, хотя маловероятно. Она кладет нож на стол, ставит руки в боки и выжидающе глядит на меня серо-голубыми круглыми глазами, похожими на мои. Я продолжаю как ни в чем не бывало резать морковку.

– Сид?

– Мам? – таким же тоном отзываюсь я.

– Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно?

Я мельком смотрю на нее, а потом молча возвращаюсь к резке.

– Расскажи, как прошел день, – просит она, пытаясь подобраться с другой стороны. Конечно, я знаю этот трюк, но часто поддаюсь ему.

Мне хочется выговориться, но я не знаю, с чего начать. Я очень скрытен, поэтому и начал вести эти записи. Мне трудно делиться мыслями и переживаниями с другими людьми, но если я кому-то что-то и рассказываю, так это маме. Говорят, у сыновей отношения прочнее с отцами, но у нас не так. Потому что нашего отца мы видим лишь за ужином и на выходных и все, что его волнует, – это лесозаготовки и церковь.

– Сегодня были физика, французский и английский…

– А когда будут результаты прослушивания? – оживляется мама, заслышав об английском.

– Не знаю. Через пару дней, наверное.

– Не волнуйся. Даже если тебя выберут и ты провалишься, я все равно буду сидеть в первом ряду и хлопать громче всех, – говорит она, пытаясь не смеяться.

– Спасибо, мам, я всегда знал, что ты в меня веришь, – с деланой обидой отвечаю я. И мы оба усмехаемся. – Только хлопать тебе придется кому-нибудь другому. Я не ходил на пробы.

– Не ходил? – сникает она. Ей нравится театр, поэтому она хочет, чтобы я принял участие. – В таком случае где ты пропадал вчера весь вечер?

– Гулял.

– С кем же?

– С Флоренс и ее сестрой Молли.

– Флоренс? – спрашивает она каким-то странным тоном, словно знает о моих чувствах к тебе. – И давно вы встречаетесь?

– Мы не встречаемся, – протестую я.

– Я имела в виду как друзья.

– Мы не друзья. Она меня скорее терпит.

– Пригласи ее к нам. Я хочу с ней познакомиться.

– Может быть, – отвечаю я, как делал уже не раз. Естественно, я не стану.

Нашу беседу прерывает звонок в дверь. Мы с мамой удивленно переглядываемся, так как не ждем гостей.

– Открой, пожалуйста. Мне надо следить за пирогом, – просит мама, вытирая руки о передник с ярко-желтыми подсолнухами.

Лениво открывая двери, я мечтаю поскорее их закрыть и вернуться на кухню, но это желание улетучивается, когда я вижу тебя. Ты стоишь на крыльце, одетая страннее некуда: на тебе серый дождевик, из-под которого выглядывает нарядное бело-золотое платье длиной до колен, на ногах ярко-розовые резиновые сапоги с желтыми утятами, а в руках салатовый зонт. Волосы аккуратно уложены.

Мне дико хочется пошутить насчет твоего прикида, но я настолько удивлен и в то же время обижен, что могу только холодно смотреть на тебя.

– Я знаю, что ты на меня злишься, но мне нужно где-то перекантоваться пару часов.

– Кажется, это ты заморозила нашего Толстого и заодно наши отношения, – говорю с нескрываемой обидой в голосе.

– Если ты ждешь, что я извинюсь, то, боюсь, ты обречен ждать целую вечность. Так что либо впусти меня, либо пошли к черту, только не отчитывай.

Я недовольно закатываю глаза: порой твоя прямота выводит из себя.

– Сид, кто там? – кричит мама из кухни.

– Ладно. Я впущу тебя, но только при одном условии: ты ведешь себя тише воды, ниже травы. Мой дом не поле боя. Поняла?

– Ты предельно ясен, – отвечаешь ты, ничуть не обидевшись.

Я приглашаю тебя зайти, после чего ты закрываешь зонт.

– Кто там пришел? – Мама выходит в коридор с полотенцем. – Флоренс!

– Здравствуйте, миссис Арго. Извините за неожиданный визит.

– Ох, ну что ты. – Она улыбается тебе. – А ты что стоишь как вкопанный? – обращается она ко мне. – Помоги Флоренс снять дождевик и проводи ее в гостиную, а я минут через пятнадцать позову вас к ужину. – Она уходит.

Мы молча повинуемся. Я помогаю тебе с зонтом и дождевиком. Потом ты снимаешь резиновые сапоги, и я веду тебя в гостиную.

– И что случилось? – интересуюсь я, когда ты усаживаешься на диван перед телевизором. Невооруженным взглядом видно, что в этом платье тебе жутко неудобно.

– Мне нужно… укрытие, – говоришь ты, глядя в пол.

Я становлюсь напротив тебя, опираясь на каминную полку. Я кажусь себе очень взрослым, а ты, словно провинившаяся первоклашка, даже посмотреть на меня боишься.

– От чего?

– От кого, – поправляешь ты, горько усмехаясь.

Мне жутко хочется упасть перед тобой на колени, чтобы заглянуть тебе в глаза, чтобы дотронуться до тебя. Но я не двигаюсь с места, продолжая возвышаться над тобой.

– Ты когда-нибудь прислушивался к тому, что говорят люди? – вдруг спрашиваешь ты, поднимая взгляд. Сейчас твои глаза темно-серые, а еще сегодня днем сияли зеленым. Как это возможно?

– Вероятно, – отвечаю я неуверенно, не понимая, к чему ты клонишь.

– Меня мутит от этих разговоров.

– Почему же?

– Потому что они ни о чем не говорят. Каждый раз одно и то же.

– Что произошло, Фло?

– Сегодня у Джейн день рождения, так что она решила, что это будет отличным поводом собрать у нас соседей.

– Зачем ей это?

– Корк – ее родной город. Она прожила здесь большую часть жизни. Позже, когда уехала, о ней, конечно, подзабыли. Так что теперь тешит себя надеждой вернуть прежнюю репутацию местной Мелани Гамильтон[21].

Так вот почему мне знакомо ее лицо. Скорее всего, я видел ее, когда она жила здесь, но это было очень давно. Так давно, что уже и не кажется правдой.