Через неделю мы с Никитой и всеми четверыми детьми пошли выбирать краску для балкона. В магазине царил хаос — дети спорили между салатовым и оранжевым, Никита терпеливо объяснял мне разницу между матовой и сатиновой отделкой. И в этот самый момент, среди банок с краской и образцов, я поймала себя на мысли: я счастлива. Не безумно, не истерично. Тихо, глубоко, по-настоящему. Это был не всплеск эмоций, а состояние. Как ровное дыхание.

На кассе Никита протянул карту, чтобы оплатить нашу скромную покупку.

— Нет, — мягко остановила я его. — Спасибо. Но это мой дом. И это я должна платить за его краску. Давай так и оставим.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не обиду, а уважение. Он кивнул.

— Как скажешь, хозяюшка.

Мы вышли на улицу, дети побежали вперед, а он взял пакет с банками у меня из рук. Его пальцы ненадолго коснулись моих. И в этом простом прикосновении, в этом дне, наполненном обычными хлопотами, не было никакой драмы. Была жизнь. Просто жизнь. Та, которую я выбрала, отвоевала и теперь потихоньку, кирпичик за кирпичиком, строила сама. И самый главный кирпич — это ощущение, что мой дом начинается не за порогом квартиры. Он — внутри меня. И теперь его дверь я открываю только тем, кого хочу впустить.

Глава 16

Доверие — это не дверь, которую можно распахнуть одним движением. Это ставни, которые открываются постепенно, скрипя на ржавых петлях старой осторожности. Я наблюдала за Никитой и ждала подвоха. Ждала, когда он забудет о наших планах, потому что «появились срочные дела». Ждала, когда в его глазах мелькнет раздражение от моей вечной занятости детьми и работой. Ждала, когда он попытается купить расположение детей дорогим подарком или заставить меня выбирать между ним и чем-то важным для меня.

Но подвоха не было. Он просто был. Точно в срок. Сдержанный, но теплый. Он помогал Мишке с чертежом для школьного проекта не потому, что хотел мне угодить, а потому что Мишка попросил, а он разбирался в черчении. Он играл с Егоркой в настолку и не поддавался, вызывая у того спортивный азарт вместо истерики из-за проигрыша. Он звонил, когда говорил, что позвонит. И если не мог — предупреждал заранее.

Это постоянство начало менять что-то внутри меня. Старая трещина, пролегавшая через все мое существо и называвшаяся «никому нельзя доверять», потихоньку начинала зарастать. Не исчезала, нет. Но переставала кровоточить при каждом движении.

В одну из суббот, когда дети были у Рустама, мы с Никитой поехали за город, в старый парк с каскадными прудами. Было прохладно, почти безлюдно. Мы шли молча, и тишина между нами была не неловкой, а наполненной.

— Расскажи, чего ты боишься, — неожиданно попросил он, не глядя на меня.

— Ты хочешь полный список? Он длинный, — попыталась отшутиться я.

— Самого главного. Сейчас.

Я замедлила шаг. Собрала мысли.

— Боюсь ошибиться. Снова. Боюсь впустить кого-то в нашу с детьми жизнь и понять, что это была иллюзия. Что он окажется не тем. Боюсь, что они привяжутся, а потом будет больно. Боюсь потерять… эту хрупкую независимость, которую я так тяжело отвоевала.

Он кивнул, как будто проверял свои догадки.

— Спасибо за честность. А я боюсь навредить. Своим присутствием, своими чувствами. Боюсь двигаться слишком быстро для тебя. Или слишком медленно. Боюсь, что мои девочки не найдут общего языка с твоими мальчишками в долгосрочной перспективе. Мы оба идем по минному полю, Дарья. Просто мое — не такое взрывоопасное, как твое.

Он взял мою руку. Его ладонь была теплой и твердой.

— Я не буду давать пустых обещаний. Но я могу обещать вот что: я всегда буду с тобой честен. Если что-то пойдет не так, если мне что-то будет не по силам, я скажу тебе прямо. Без игр. И если ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. Твои границы для меня — закон.

Это были не красивые слова. Это был договор. И он значил для меня больше, чем клятвы в вечной любви. Потому что в основе его лежало уважение. К моей боли, к моему прошлому, к моему праву быть осторожной.

Мы вернулись в город засветло. У моего подъезда стояла машина Рустама. Он вышел из нее, увидел нас, и его лицо исказилось гримасой, которую я не сразу поняла. Не злость. Брезгливость? Презрение? Он смерил Никиту взглядом, потом перевел его на меня.

— Устроилась, я смотрю. Быстро нашла замену.

Никита молчал, отпустил мою руку, дав мне пространство для ответа. Я сделала шаг вперед.

— Что тебе нужно, Рустам? Дети еще с тобой.

— Я знаю. Просто хотел убедиться, что они вернутся в нормальную обстановку. Но вижу, обстановка тут уже… своеобразная.

Его тон был ядовитым. Он пытался уколоть, унизить при Никите. Старая тактика.

— Обстановка у меня дома — исключительно мое дело. Детям здесь хорошо. Им пора возвращаться, они устали.

— Ясно. Ну, раз уж ты занята, — он бросил еще один взгляд на Никиту, — я сам довезу их до двери. Чтобы убедиться.

— Это не нужно.

— Это мое право как отца. Звони в опеку, если хочешь.

Он сел в машину и уехал. Я стояла, сжав кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с унижением.

— Идиот, — тихо сказал Никита. — Он просто хочет продемонстрировать власть. Не корми его.

— Я знаю. Но это так… гадко.

— Я понимаю. Хочешь, я уйду, когда он приедет? Чтобы не усугублять.

Я посмотрела на него. Он был готов отступить, чтобы не создавать мне лишних проблем. Это был не трусость. Это была тактика.

— Нет. Останься. Если уж он решил это увидеть, пусть видит все как есть. Но… будь просто собой. Не вступай в перепалку.

— Договорились.

Рустам вернулся с детьми через полчаса. Он вышел из машины, ведя их за руки. Увидел Никиту, все еще стоявшего рядом со мной, и его лицо снова напряглось.

— Вот ваши дети. Все целы. — Он выпустил их руки, и они рванули ко мне.

— Спасибо, — сказала я нейтрально. — До следующих выходных.

Он не уходил.

— Ты представляешь, кто это? — вдруг спросил он Мишку, указывая подбородком на Никиту.

Мишка, прижавшийся ко мне, пожал плечами.

— Никита. Мамин друг.

— Друг, — протянул Рустам с