— Ты думал, что я тебе изменила… — Слова выходят сдавленно, хрипло. — После всего? После того, как мы с тобой…

— Но ведь и ты поверила словам матери. Разве нет? Про мою измену с секретаршей. Про измену, которой не было, Мари!

— А ты подтвердил! Я звонила! Ты всё подтвердил!

— Лишь наш разрыв, — Демид сжимает челюсти. — И я… Я жалею, что не стал тогда выяснять подробности. Не хотелось копошиться в этой грязи. Я жалею, да. Я просто… поверил. Потому что, наверное, где-то внутри всегда боялся, что ты уйдёшь. И мама подтвердила мой страх. Я вечно был в разъездах, всё время занят бизнесом. Командировки, встречи, работа. А ты одна. Вот я и решил, что ты…

Я всё ещё не могу поверить в то, что слышу.

Словно кто-то нарочито медленно вонзает мне в грудь раскалённое лезвие.

Медленно встаю на ноги. Демид тоже.

— Ты думал, что я изменила тебе, — голос предательски дрожит от обиды.

— Марин… — он делает шаг ко мне, но я отодвигаюсь.

— Нет, — кладу ладонь на собственную грудь, чтобы успокоить неровное биение сердца. — Ты решил, что я вот так просто… пошла и…?

— Я не горжусь этим.

— Пять лет! — Взрываюсь. — Пять долбаных лет, Демид! Я была одна. Я растила её одна. Я работала на износ, жонглировала всем сразу, ломалась, училась справляться с бессонницей, с истериками, с детскими болезнями. А ты где был?! Где?

Демид тяжело выдыхает. Словно дикий зверь наматывает круги по кухне.

— Я жалею, что не был рядом, Мари. Жалею, что всё это время тебе приходилось быть сильной в одиночку. Что не держал тебя за руку, когда ты падала. Что не делил с тобой бессонные ночи, страхи, злость… Что Лера росла без меня.

— Я винила себя. Думаешь, я не думала, что это я всё разрушила? Что я сделала что-то не так? Что была недостаточно хорошей, недостаточно любящей?

— Ты всё делала «так». Ты лучшее, что случалось со мной, Марин. Я не могу отмотать время, увы. Не могу оказаться там, в твоём сложном прошлом. Но я здесь. Сейчас. И если мне придётся вымаливать у тебя прощение каждый день, я так и сделаю. Пока ты не будешь готова впустить меня обратно в свою жизнь.

Отвожу взгляд. В горле ком. Не хочу плакать. И жалеть себя больше не хочу.

— Я засыпала, мечтая, чтобы ты вернулся. Чтобы это оказалось кошмаром. Я ждала, Демид. Ждала звонка. Сообщения. Твоего "прости". Ты не пришёл.

Слёзы всё же срываются с ресниц. Медленно текут по щекам. Не рыдание, а ровная, горькая тишина.

Столько лет на помойку…

Демид делает шаг. Второй.

И я не отступаю больше.

— Прости, — шепчет. — За всё. За то, что меня не было рядом. За то, что не поверил. За то, что потерял нас.

Он берёт мою ладонь в свою руку — аккуратно, словно хрустальную. Прикладывает к своей щеке.

— Я не прошу тебя довериться мне прямо сейчас. Не прошу простить всё сию минуту. Это было бы нечестно. Но теперь я рядом, Мари. По-настоящему. Каждый день. Моя дверь прямо напротив твоей.

Смотрю на него долго, почти не моргая. Как будто вижу впервые.

Но нет, даже спустя пять лет он всё тот же. Мой Демид.

Я всё в нём знаю наизусть до последней чёрточки.

Знаю, как он улыбается. Как чуть напрягает челюсть, когда нервничает. Как бережно обнимает меня, и как страстно занимается со мной любовью.

Всё это — моё.

Оказывается, всегда было моим.

Да, обида внутри велика. И маленькая слабая девочка внутри меня не желает вот так просто прощать. Но сильная и самодостаточная женщина… Она смертельно устала. И просто хочет положить голову на чьё-то сильное плечо.

— Я люблю тебя, Марин. Любил всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда мечтал забыть. Моя любовь к тебе сильней всех других чувств вместе взятых.

Слова, которые я мечтала услышать, ложатся живительным пластырем на трещину внутри. Края зияющей пустотой дыры стягиваются…

— Я тоже люблю тебя.

Он улыбается — одной из тех излюбленных мной улыбок.

И я улыбаюсь тоже.

Может, впереди нас джут споры и трения. Может, мы совершим ещё кучу ошибок. А может, совершаем её прямо сейчас, когда действуем наперекор желанию злопыхателей развести нас.

Но это не важно.

Важно лишь то, что он смотрит на меня вот так, словно я единственная женщина во всей вселенной. И я знаю, что это чистая правда.

Эпилог

Год спустя.

Лера.

Я не знаю, зачем взрослым переезжать из одной квартиры в другую, если там и так всё было удобно. Лифт, мусорка рядом, садик через две улицы. Зато теперь у нас есть дом. Настоящий. С верандой, с большими деревьями, на которых растут сливы, и с травой, по которой можно бегать босиком, и мама даже не ругается.

Мама так и сказала:

— Здесь ты сможешь бегать босиком по утренней росе.

Я сначала подумала, что «роса» — это имя собаки, а папа объяснил, что это вода на траве, которая почему-то появляется именно с утра. Странно, конечно, но красиво.

Папа теперь живёт с нами. Не по соседству, а просто с нами.

Он готовит блинчики по вторникам, а по четвергам печёт булочки. И ещё он глупо шутит. Не по дням недели, а всегда. Но маме нравится. Она постоянно смеётся, когда папа шутит. И я тоже смеюсь, потому что мне нравится смеяться вместе.

Когда папа жил по соседству, а не с нами, мы часто ходили друг к другу в гости. Мама говорила, что не нужно ему так часто появляться, а потом как-то утром взяла и поцеловала его в щёку, пока он переворачивал блинчик.

Я тогда сделала вид, что не заметила. Хотя заметила, конечно. Я всё замечаю, потому что я замечательная.

Иногда они ссорятся. Мама сердито спрашивает:

— Ну сколько можно спорить?!

А папа отвечает:

— С тобой — можно вечно.

И они смеются. Даже если сначала злились.

Не знаю, почему. Взрослые очень странные…

Иногда мама грустная. Смотрит в окно и молчит. Тогда папа подходит, садится рядом и просто держит её за руку. Долго-долго.

Иногда наоборот, грустит папа. Тогда мама приносит ему чай и молчит рядом с ним.

Я не всегда понимаю, о чём они молчат. Но это какая-то важная тишина. Как будто они говорят по-особенному, не ртом, а сердцем.

Если вдруг мама с папой снова забудут, как сильно любят друг друга — я им