— Когда-нибудь пополняешь беспрекословно приказы? — в полумраке половина его лица утопает в тени, но искра в глазах по-прежнему видна.

Я сглатываю.

— Иногда. Но пытаюсь отучиться от этой привычки.

— М-м. Становишься бунтаркой.

— Ну... по крайней мере, стараюсь.

Нейт кивает, отпивая немного вина.

— Поэтому и составила список дел. Вроде «попробовать новый рецепт» или «не спать всю ночь».

Мои глаза округляются.

— Вот же ты мерзавец!

Он расплывается в ухмылке.

— Я не слепой, Харп.

— Сколько ты успел прочитать?

— Немного. Во всяком случае, тогда.

— Тогда?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и постукивает себя по виску.

— У меня фотографическая память. Список теперь хранится здесь.

— Да ну тебя, — я закрываю лицо руками и мечтаю провалиться в эти прекрасные узорчатые подушки. — Ладно. Если уж собрался меня осуждать, делай это молча.

— С какой стати? — лениво тянет он. — Выглядело забавно. Некоторые пункты уж точно. «Не спать всю ночь», например. Ты что, правда никогда не гуляла до рассвета?

Я убираю руки от лица и вижу, как Нейт делает еще один долгий глоток вина.

— Нет, никогда.

— Ну, это легко исправить, — он тянется к пите между нами и отламывает кусок. Остатки ужина разбросаны по столу, поджаренные и наполовину съеденные. Божественно вкусные. — Тринадцатый пункт особенно интригует.

— Тринадцатый... — повторяю я, и кровь стынет в жилах. — Это тот...

— Он самый, — произносит Нейт. — Переспать с тем, кто тебе категорически не подходит.

По щекам снова разливается жар, но я лишь тычу в Нейта пальцем.

— Этот список никто не должен был читать.

— М-м. Хочешь, его тоже положим в коробку? — спрашивает он так спокойно, будто совсем не важно, начну ли я буянить за издевки; будто если проведу границу, Нейт примет ее без малейшего сопротивления.

Но лишь тянусь к бокалу.

— Нет. Все в порядке. Список, конечно, получился довольно безумным. Я просто хочу... совершать поступки, выходящие за рамки привычного.

— М-м. Например, попытаться спалить мою кухню.

— Это точно вышло за рамки.

Он смотрит на меня чуть прищуренным взглядом. В нем есть толика расчетливости, которую видела всего пару раз. Когда они с Дином обсуждали бизнес или инвестиции.

— Думаешь, раньше ты жила строго в зоне комфорта?

— В каком-то смысле, — отвечаю я, прикусывая нижнюю губу. — Просто однажды проснулась и поняла... что годами не принимала ни одного решения самостоятельно. Понимаешь? Мне стукнуло двадцать восемь. Осталось два года до тридцати... и вдруг оказалось, что я как-то проспала все то безумие, которым люди обычно наслаждаются в двадцать. Или в какой-то момент попросту перестала им заниматься, — я качаю головой, будто пытаясь стряхнуть это чувство. — Я никогда не стажировалась в великом музее. Не жила за границей. Я просто вписалась в жизнь Дина и позволила ему... Прости. Это часть коробки.

— Не извиняйся, — говорит Нейт. — Ты сама выбираешь, что класть в коробку.

— Сама?

— Да. И принимаешь решение, открывать ее или нет, тоже ты.

Я киваю и провожу пальцем по деревянному краю низкого столика между нами.

— Полагаю, я просто хочу сама распоряжаться своим будущим. Вернуть контроль. Но проблема в том, что не до конца понимаю, каким именно хочу это будущее видеть. Отсюда... список.

— Отсюда, — повторяет он с легкой, почти скрытой улыбкой. — Понимаю. Логично.

— Рада, что ты так считаешь, потому что для меня это почти нелогично. Но другого способа не придумала, — говорю я.

Нейт кивает. Сдвигается на подушках. смотрит на меня так, будто что-то скрывает. Я прищуриваюсь.

— О чем думаешь?

— Ни о чем, — отвечает он. — Просто считаю, что в воскресенье тебе стоит надеть спортивную одежду и встретиться со мной в полдень в гостиной.

Пульс подскакивает. Он не смеется надо мной, не осуждает... Нейт поддерживает мои желания? И, возможно, это показатель того, насколько я истосковалась по нормальному общению, по одобрению, по человеку, который действительно меня слышит, но не могу удержаться от улыбки. И от поддразнивания.

— Эй, даже если тринадцатый пункт технически к нам применим, этого не случится.

Он ухмыляется.

— Разве стал бы я просить надеть спортивную одежду, если бы именно этого и добивался?

— Не знаю, что богатые плейбои предпочитают в постели. Может, спортивная подготовка один из обязательных пунктов.

— О, еще какой, — говорит он, глядя на свой бокал. — Но вот одежда — точно нет.

В груди болезненно сжимается.

— Что же мы тогда будем делать?

— Если не заниматься сексом? — произносит это настолько непринужденно, лениво, что я вынуждена перевести взгляд на свой бокал. — Мы вычеркнем еще один пункт из списка.

— Какой?

— Сюрприз, — говорит он.

Я закатываю глаза.

— Серьезно?

— Да. Пришло время выйти за рамки привычного, разве нет?

— Ты прав, — я смотрю на опустевшие тарелки, затем в окно. Там, за стеклом, Лондон, и то, что я пообещала Нейту. То, ради чего мы сюда пришли. Я снова поднимаю взгляд на Нейта и одариваю его самой широкой улыбкой из возможных. — И раз уж мы заговорили о рамках... готов к тому, что с тобой будет лучшая сваха во всем Лондоне?

Его голос становится сухим, а взгляд не отрывается от моего.

— Жду не дождусь.

9. Харпер

Он оплачивает ужин, пока я в уборной.

— Нет, Нейт, — говорю я, вернувшись и увидев, что счет уже закрыт. — Это вообще-то должна была быть моя благодарность. За то, что ты приютил меня.

— Я думал, быть моей свахой — и есть твоя благодарность, — отвечает он.

— Ну... и это тоже. Пусть будет две благодарности сразу.

Он качает головой.

— Нет, не будет. К тому же... если так хочешь сводить меня на ужин, Харп, я позволю тебе это в будущем.

Мы выходим из ресторана и пересекаем оживленную улицу. Пятничный вечер в Челси бурлит. Как и энергия внутри меня. Я чувствую легкие опьянение от жизни, от бокала вина, и самой возможности распоряжаться собственной жизнью.

Наблюдать за людьми — отдельный вид удовольствия.

Бар выглядит в полное себе прилично: живая изгородь по периметру террасы и вышибала у входа, придирчиво решающий, кому позволить войти. Мы устраиваемся в углу, откуда видно все кипение вокруг. Из спрятанный колонок льется тихая, ненавязчивая музыка.

Нейт заказывает джин-тоник, а я бокал белого вина. На этот раз он позволяет приложить карту. Но недовольно ворчит, когда официант уходит.

Я слегка подталкиваю его ногой под столом.

— Да ладно, неужели твое эго настолько хрупкое?

— Хрупкое? — его брови приподнимаются, и едва заметная улыбка снова трогает уголки губ. Та, что кажется самой настоящей. — Не знал, что ты такого обо мне мнения, Харп.

— Оно и не такое. По крайней мере, не было,