– Думаешь, мой ответ и выбор изменились бы? – спросила мягко Эви. – Я бы все равно выбрала тебя.

Он не ответил, но дрожь в его теле стала медленно стихать.

– Дамиан, я хочу сражаться бок о бок. Я не хочу, чтобы ты брал все бремя на себя. Прекрати относиться ко мне так, словно я из хрусталя сделана. Забыл, что мне пришлось пережить?

– Но я не хочу, чтобы ты снова проходила через такое. Я желаю, чтобы у тебя была спокойная, счастливая жизнь. Это единственное, что имеет для меня значение.

– Кто сказал, что такая жизнь сделает меня счастливой? Без тебя все теряет смысл.

– Мне так жаль, родная… Охренеть как жаль…

Он не говорил, за что извиняется, но Эви понимала без лишних слов.

Она гладила его по голове до тех пор, пока хватка на ее талии не ослабилась. Пока боль не выпустила его из своих цепких пут.

– Я здесь. С тобой. И всегда буду. Помнишь? – она обхватила лицо мужчины руками, стараясь забрать его боль своими руками. – Тебе так легко от меня не избавиться, мистер Йохансен.

– Я люблю тебя, Огонек. Очень люблю, – он перехватил крошечное запястье, поднес ладонь к губам, целуя каждый палец. – Но, прошу тебя, больше никогда не рискуй собой.

– При одном условии.

Дамиан вскинул голову, ожидая ее слов.

– Ты посвятишь в свой план друзей, вы придумаете нечто новое. И, – подняла она ладонь, предупреждая возможные возражения, – Не станешь спорить со мной. Иначе я сама им обо всем расскажу.

– Но я не говорил тебе о плане, – зеленые глаза парня расширились. Он искренне недоумевал.

– А это необязательно. Я сложила дважды два, узнав об общей ситуации и истолковав значение твоей новой татуировки.

– Ты очень наблюдательна, – проворчал он, не в силах скрыть гордую улыбку. – Моя умница.

– Я так сильно по тебе скучала… Ты бы только знал, – прошептала она, стараясь спрятать отчаянную горечь, что жгла язык.

Дамиан поднялся на ноги вместе с ней, склонился над девушкой и заключил в объятия.

Ощущая, как сознание возвращается в черепную коробку.

Как он чувствует, осязает, дышит.

Как колотится его сердце.

Ощущая себя живым.

Когда она прикрыла глаза и подалась вперед, на выдохе. Касаясь кончиком носа его шеи. Теплой.

Внутри него все переворачивалось.

Эви зажмурилась, стараясь не сорваться.

От его хвойного запаха, от ощущения знакомых рук. Совсем рядом.

Словно он касался не ткани, а кожи. Согревал, заставляя каждый дюйм тела зажечься крошечными искрами.

От его дыхания, которое легонько коснулось щеки теплом. Проникло под кожу, растекаясь внутри. Вызывая глупое желание улыбаться.

И Эви улыбалась. Пряча лицо на его шее, уткнувшись носом в смуглую кожу.

Слушая мерное тиканье.

Дыша сама. Почти лихорадочно, рвано.

– Мой Огонек, – такой же шепот в ответ.

А ощущалось, словно удар в солнечное сплетение. И хотелось плакать. Разрыдаться, как дуре. Ударить его, наорать, чтобы перестал изводить.

Сказать, что ей тоже тяжело.

Тогда, сейчас и все время. Что нисколько она не храбрая. Что боится потерять его.

Из-за работы и не только. Боится, что его сердце однажды не выдержит.

Но Эви знала – позволь она страху просочиться… Позволь она этим ужасным словам вырваться наружу – они обретут плоть.

Они станут настоящими.

Ее кошмары оживут.

И тогда она утонет.

По-настоящему в них утонет.

Никто ее больше не спасет.

Даже он.

Пальцы девушки силой сжались на его затылке. Почти больно. Впиваясь в кожу.

Он немного отстранился:

– Огонек? Все хорошо?

Не имея понятия, какую войну она вела – каждый гребаный день.

До его отъезда тоже.

Постоянно.

И только одна спасало – его присутствие.

Когда Дамиан исчез на месяц…

Девушка ошарашенно замерла.

До нее дошло запоздалое понимание.

…Эви боялась вовсе не того, что он разлюбил.

И не того, что потерял интерес.

Все это время она представляла, как ее самый худший кошмар воплощался в реальность.

Это напоминало ей то, что могло произойти, от чего Дамиан не был застрахован…

О его гибели.

Когда его не было рядом, страх становился осязаемым. Заполняя ее разум, тело, каждую частичку – удушающим пеплом.

Заставляющим внутри все онеметь, забиться в панике.

…Пытаться это скрыть.

В глупых сомнениях или работе.

Обманывать саму себя.

Когда он был рядом, это ощущение всегда притуплялось…

Дамиан хмуро вглядывался в любимое лицо, аккуратно обхватив лицо жены руками.

Не имея ни малейшего понятия, что за мысли копошились в ее безрассудной голове.

Эви облизнула раненые, искусанные губы. Смотрела на него широко распахнутыми глазами. Такими синими. Совсем как небо в бурю. Сталкиваясь с его спокойными, заботливыми.

Не выдержав, отвела взгляд. Слезы градом покатились по ее щекам.

Мне тоже страшно.

Я боюсь, я боюсь, я так сильно боюсь. Хоть и вру тебе, что сильная…

Она резко выдохнула, ощущая дрожь в руках. Положила их ему на грудь, обтянутую черной рубашкой. Чтобы зацепиться.

За мысль, за тепло, за звук – за что угодно. Чтобы видеть, знать – он жив. Он здесь. С ней.

И никто не отнимет его у нее.

Ни болезнь, ни людская жестокость.

– Скажи что-нибудь, малыш. Ты себя плохо чувствуешь? – встревожился Дамиан, нежно гладя ее по щеке.

Она прильнула к его теплой руке, как к спасательному кругу.

Горло сводило судорогой.

Он жив.

Жив, слышишь?

Живой.

Успокойся.

– Н… неважно, – выдавила из себя Эви.

Заставляя себя поверить…

Убеждаясь, что он здесь.

Вот, стоит, ласково удерживая ее лицо в своих больших ладонях.

Заглядывает преданно в глаза. Слегка беспокоясь, но все с той же щемящей душу лаской.

И никуда не исчезает. Вовсе не растворяется бесследно.

Дамиан словно почувствовал это.

Острую нужду девушки в нем. Страх. Панику.

…Утоляя ее. Целиком и полностью.

Впиваясь в ее дрожащие губы своими, несдержанно кусая их, а после проникая в приоткрытый рот жаждущим языком. Выпивая каждый стон, вздох, желая впитать в себя.

Дамиан схватил девушку одной рукой, с легкостью приподнимая – Эви тут же обвила его талию ногами.

Ей нужно было… Жизненно необходимо…

Он не отрывался от нее.

Просто не мог.

Насытить этот голод, который так давно изводил его.

Пробуя вкус своего имени, лихорадочно срывающегося с ее губ.

Ощущая, как она отвечает, с той же жаждой, язык толкается ему навстречу. Влажно, глубоко.

Еще и еще.

И он поглощал.

Врывался внутрь, а после дразняще