— Давно я так не смеялась, — поддерживает Шумилова и касается моего бокала краем своего.

Время приближается к полуночи — ещё танцевать и танцевать. На барной стойке, возле которой мы расположились, наполовину опустошённая фруктовая тарелка, и я отправляю в рот сочную яблочную дольку. Алкоголь успел приятно расслабить и подарить иллюзию того, что всё происходящее в моей жизни — правильно. Знаю, что это временно, но пока меня и это устраивает. Звонкое «дзынь» бокалов тонет в грохоте музыки, а Ксюшка, перекрикивая её, резонно подмечает:

— Это потому что ты в декрете. Сколько тебе ещё осталось?

— Ну ещё годик я бы посидела. Разве вы без меня не справляетесь?

Катя и так умудряется вести часть документооборота нашего филиала, находясь на удалёнке, поэтому единственное, чего она лишилась с рождением детей — сомнительной привилегии ходить по судам, изоляторам и полицейским кабинетам. Поэтому я успокаиваю:

— Справляемся, не переживай. За год филиал без тебя не рухнет.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, Катя отвлекается на телефон, мигнувший новым сообщением. Хмурится.

— Всё в порядке? — Интересуюсь я.

Только бы дети не заболели. Не хочется, чтобы она из-за них второй мой девичник пропускала. Катя печатает что-то в ответ. Стирает. Потом печатает снова, и лишь тогда отправляет. Отвечает рассеянно:

— Да, всё нормально.

Но вид у неё при этом встревоженный. Пытаясь понять причину, слежу за её взглядом, блуждающим по полутёмному залу, наполненному музыкой, алкоголем и танцами. Заразившись Катиным беспокойством, я не могу раствориться в атмосфере всеобщего веселья. Кожу за ушами начинает покалывать — верный признак неотвратимо приближающихся неприятностей. Предчувствие не обманывало меня ни разу. Сегодня — не исключение.

Шумилова и Князева я замечаю первой, и если присутствие Никиты мне в принципе безразлично — за эти годы наши отношения с Катиным мужем почти доросли до дружеских — то видеть Елисея здесь и сейчас, когда я с таким трудом выбросила из головы мысли о нём, я категорически не желаю.

Но, будто бы назло, его белую футболку люминесцентные лампы высвечивают так ярко, словно она целиком состоит из квазаров[1]. Князев тоже сверлит меня взглядом, наверное, потому, что я тоже сегодня в белом. Полумрак хорошо скрывает эмоции: и мои, и его. Сердце сбивается с ритма. Не верю, что Лис здесь случайно. Он приехал целенаправленно, зная о том, что мы встретимся и не отводит глаз всё время, пока движется в нашу сторону сквозь веселящуюся толпу. Едва мужчины оказываются у барной стойки, я, игнорируя Шумилова с его виноватым «привет», спрашиваю у Князева:

— Зачем ты здесь?

Для того чтобы слышать друг друга сквозь гвалт, приходится говорить громко и стоять близко. И если собеседнику эта вынужденная близость безразлична, то меня прошибает током. Полумрак, опьянение и свет неоновых отблесков делают происходящее каким-то нереальным, но от этого не менее диссонантным.

— А разве это запрещено? — отвечает он вопросом на вопрос. — Это общественное место вообще-то.

Ксенька залпом допивает коктейль, а Катя что-то шипит мужу на ухо. Я тоже хочу нашипеть на Шумилова за то, что так несвоевременно привёл сюда своего друга. Но это потом. Пока всё моё внимание сосредоточено на мужчине, стоя́щем напротив, а настроение мечется от желания ругаться матом до желания шагнуть ещё ближе, обнять и признаться в том, как сильно мне его не хватало. Выбираю нечто среднее:

— И какого рожна ты притащился вто самое общественное место, в котором я праздную свой девичник?

— Есть причина, — серьёзно заявляет Елисей. — Ты сбежала после суда, а наш разговор так и остался незаконченным.

Разговор, значит. В тот раз мы говорили о Тимуре, но сейчас, я уверена, Лис хочет поговорить о другом.А я снова не готова. От мыслей о необходимости объясняться, я неосознанно напрягаюсь. Мышцы натягиваются до боли, как в спортзале. Глубоко вдыхаю, потому что воздуха вокруг внезапно становиться недостаточно. Но, прежде чем я успеваю ответить, рядом со мной оказывается Ксюша.

За столько лет дружбы и совместной работы Полуянова научилась тонко чувствовать такие моменты. На совместных переговорах с клиентами нам бывает достаточно короткого взгляда или жеста, чтобы понять друг друга и сменить тактику поведения. Поэтому сейчас, ощутив моё напряжение и лёгкую панику, она встаёт между мной и Князевым:

— Елисей, какого чёрта? После того как ты бросил Нису, появляться на её девичнике — худшее из всего, что ты мог предпринять! — Ксенька выпила больше, чем я, но несмотря на заплетающийся язык, настроена решительно. — Она же несколько лет после этого была сама не своя…

От происходящего веет сюром. Мой мир только что перевернулся. Мог ли кто-нибудь десять лет назад предположить, что Полуянова примется стыдить Князева и защищать меня? Тем не менее она это делает.И делает это зря.

Потому что от сказанного брови Елисея взмывают вверх в неподдельном удивлении:

—Чтоя сделал? — неверяще переспрашивает он.

— Не надо, Ксюш. — Я пытаюсь заткнуть подруге рот, пока она не ляпнула ещё что-нибудь ненужное, не усугубив ситуацию до крайности.

Но Князев хмурится и, склонив голову к плечу, уточняет:

— Ты сказала, чтоятебя бросил?

Кажется, его глаза только что сверкнули такой злостью, которой я никогда прежде в них не видела. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже сползла под барную стойку. Блин-малин, как же всё это глупо и не вовремя. Стискиваю пальцами спинку высокого стула, потому что становится сложно стоять на ногах уверенно и ровно.Ненавижу эту уязвимость перед Лисом. Бросаю раздражённо:

— Я не говорила.

— Не говорила, но и меня не стала разубеждать… — рассеянно бормочет Ксенька. — Ты же почти год плакала по ночам из-за него. Обалдеть… так это получаетсятыего бросила?

Кажется, только что перевернулся и её мир тоже. Елисей следит за моей реакцией — ждёт, что я стану подтверждать или опровергать сказанное. Но я молчу. Этого разговора вообще не должно было случиться. Такие вещи принято обсуждать один на один, а я вообще не желаю об этом говорить.Прошлое в прошлом.

— Пойдём, Ксюш. — Катя мягко тянет ошарашенную Полуянову за рукав.

— Ты