— Я знаю, я… — Сиона выглядела раненой. — Я… не поэтому… — ее голос дрогнул, и она прокашлялась. — Ладно. Я тогда пойду. — Она сняла с крючка пальто и накинула его. — В конце концов, если я права, это не последний раз. Совет изменит свое мнение, и мы оба выживем, чтобы увидеть друг друга снова. Честно говоря, не понимаю, зачем я потакаю твоему пессимизму.

Тоска сжала сердце Томила.

— Так даже лучше, — сказала она, вскинув подбородок с вызовом. — Так у нас остается маленькая надежда, верно? — Она улыбнулась. Проклятые боги, эта улыбка.

— До следующей встречи, Томил.

Свет лампы заиграл в растрепанных волосах Сионы, окружив ее мягким ореолом. В этот момент время словно рухнуло, и Томил снова видел свою сестру, отца, весь свой клан — зная, что вся эта маленькая надежда была обречена.

Другого раза не будет.

Прежде чем Сиона дотронулась до дверной ручки, он схватил ее за руку и притянул к себе и поцеловал.

В тот миг, когда их губы соприкоснулись, Томил понял, что сошел с ума.

Сиона не хотела этого. Она уходила. Они расходились во конфликте, Томил отказал ей и в славе, и в мести. И все это — сразу после того, как Клеон Ренторн пытался силой взять ее. Не могло быть, чтобы она этого хотела — от своего дерзкого, колючего, упрямого квенского помощника.

Но произошло нечто странное. Когда он попытался прервать движение, Сиона вцепилась в его рубашку и притянула его ближе. Томил и не замечал, что перестал стричь волосы, работая с Сионой, пока ее тонкие пальцы не вцепились в его пряди и не прижали к себе углубляя поцелуй.

Он и Сиона оба знали, что это — иллюзия, предвестие того, что никогда не будет принадлежать им. Им не суждено было быть друг с другом: Томил не мог по-настоящему принадлежать женщине из Тирана, а Сиона — любому мужчине, не утратив чего-то жизненно важного в себе. Будущего здесь не было. Томил никогда не встретится с семьей Сионы. Сионе не придется мерзнуть в темной зиме на родине Томила. Был только этот миг, и его изолированность делала его непобедимым.

Они отстранились, и Сиона выдохнула:

— Вау! — глаза ее сияли ярче, чем когда-либо. — Что это было?

— Не знаю, — признался Томил. — Просто… я почувствовал, что так правильно. Прости мне не следовало…

Она потянулась и снова его поцеловала.

Переход оставил в Томиле осколок льда — убежденность, что никто из тех, кого он любит, не останется. И Сиона не развеяла это убеждение — наоборот, укрепила. Но ее присутствие медленно растапливало лед надеждой, что однажды, для кого-то из Квенов, все может быть иначе. Что утраты не будут неизбежны.

Томил обхватил лицо Сионы ладонями, отчаянно желая поцеловать ее вновь и боясь, что, если сделает это, то не сможет отпустить.

— Что такое? — спросила она.

— Что бы там ни было дальше, — сказал Томил, — как бы история ни запомнила верховную волшебницу Сиону Фрейнан — я хочу запомнить ее такой. — Поднявшейся на носочки, сияющей от такой мощной надежды, что она граничила с безумием. Чтобы выжить в грядущие дни, он должен был сохранить в себе это гудение энергии, неподвластной смерти и здравому смыслу.

* * *

Сложно было сказать, как долго Томил сидел на кухне вдовы, глядя на чарограф с кулаками, прижатыми к губам, которые еще недавно касались губ Сионы. Он не двигался, пока Карра не нашла его там, в прострации, и ему пришлось объяснять ей, в чем дело.

— Мы… мы с Сионой говорили об этом, будто дело только в моем выборе или в ее, — сказал он, — но ведь жить в этом будущем предстоит тебе.

— Если я вообще доживу, — сказала Карра.

— Мне следовало спросить… А чего хочешь ты, Карра?

— Это такой «метод Фрейнан» — спрашивать? Или мое мнение на этот раз имеет значение?

— Наши ответы имели для нее значение — сказал Томил, глядя на неподвижный чарограф, ожидающий его решения. — И твой ответ для меня важен.

— Но я же просто ребенок.

— Поэтому твой ответ и важен. Будущее в итоге не принадлежит ни мне, ни Сионе. Оно твое.

— Не говори так, — в голосе Карры появилась нежность, и на миг она стала как Маэва. Она положила руку на ладонь Томила. — Оно может быть и твоим, дядя.

Ее пальцы сжали его, и отсутствие Маэвы стало внезапно невыносимым. Томил снова превратился в того задыхающегося парня на скалах у барьера Тирана, все его раны снова обнаженные. Боги были жестоки, даруя ему ощущение близости утраченного, ваяя из ее лица все, что он потерял — в момент, когда Карра становилась его последним смыслом жить. Снова.

Он отдернул руку.

— Я слишком сломан, чтобы что-то построить в будущем. Но я пройду с тобой насколько смогу — в любом направлении, которое ты выберешь.

— В любом ли, дядя? — Карра подняла брови.

— Ты единственный ребенок Маэвы. Единственный ребенок Арраса. — Он убрал огненный локон с ее уха. — Ты — будущее нашего народа. И я серьезно имею это ввиду: чего ты хочешь?

Ответ прозвучал без малейших колебаний:

— Я хочу, чтобы эти волшебники сдохли. — Глаза Карры стали ледяными, она расправила плечи. — Я не проживу остаток жизни под чьим-то каблуком. А если жизнь без волшебников невозможна… ну, тогда к черту это все. Уж лучше наше племя погибнет.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Клянусь душами родителей — если ты не активируешь это заклинание, это сделаю я.

Томил покачал головой:

— Ты слишком молода, чтобы испачкать руки кровью, — а ее будет так много, пусть боги их простят. — Я…

«Я сделаю это» хотел он сказать, но образ Сионы застрял у него в горле. Он видел ее ярко-зеленые глаза, упругие волосы, вечно подергивающиеся пальцы — и как все это рассыпается. Как все, что он любил.

— Она этого хочет, — тихо, но с уверенностью, не свойственной ее возрасту, сказала Карра. — Ты же понимаешь? Она хочет умереть, плюнув им в лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь, дядя. Это... девчачья штука.

До того как начались неизбежные беспорядки, двое Калдоннэ собрали чарограф Сионы и вернулись в старый жилой комплекс. Их высотка в Квартале Квенов определенно не была самым безопасным местом, но это было единственное здание с приличным радиосигналом и прямой видимостью на Главное здание Магистериума. А если Томил собирался на это решиться, ему нужно было смотреть в лицо тому, что он делал — как подобает охотнику.

Городская