Она снова рассмеялась, её смех эхом разнёсся по пустой гостиной.

— Ничего! — воскликнула она, подмигивая. — Я тебя снова подниму, просто дам лизнуть кое-что, как я заметила, это работает.

— Да не стоит так утруждаться, просто сходи сама за ним, — пошутил он в ответ, скептически хмыкнув.

— Блин, ну ладно тогда, — с преувеличенной обидой протянула она. — Сама так сама. — она сделала последний большой глоток, поставила полупустую бутылку на стол и, поправляя платье, спросила: — А ты пойдёшь в сауну-то?

Игорь отпил ещё немного пива и кивнул, чувствуя, как алкоголь и остаточное напряжение начинают наконец растворяться в приятной истоме.

— Да, погреюсь чуть-чуть, — ответил он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало искреннее, спокойное желание.

— Подождёшь тогда меня? Вместе пойдём? — она посмотрела на него с наигранной мольбой, но в глазах прыгали всё те же озорные чёртики.

Игорь мило улыбнулся ей в ответ, натягивая на лицо маску галантности.

— Ну конечно, — сказал он почти нежно.

Она в ответ хитро улыбнулась, развернулась и, нарочито покачивая попкой в такт музыке, направилась к лестнице на второй этаж. Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в лестничном пролёте. И как только она пропала из виду, его улыбка мгновенно испарилась. Он с силой швырнул на диван пустую бутылку, которая, к счастью, не разбилась, а лишь глухо покатилась по подушке.

— Да пошла она нахуй, — сдавленно и с внезапной яростью выдохнул он пьяной головой, чувствуя, как остатки её соков на губах начинают снова раздражать его. — Будет ещё на моё лицо садиться… сука! Я такое даже Виктории Викторовне не позволял!

Он тяжко поднялся с дивана и, слегка пошатываясь, направился в сторону, где, как он предполагал, должна была быть сауна. Голова гудела, в висках стучало, а в ушах стоял навязчивый привкус её киски. И вдруг, уже почти добравшись до заветной двери, он споткнулся о край ковра и едва удержал равновесие, схватившись за косяк. Это внезапное движение встряхнуло его, и в пьяном мозгу родилась новая, циничная мысль.

«А хотя нет… — он тихо, хрипло рассмеялся сам себе, прислонившись горящим лбом к прохладной деревянной поверхности двери. — Виктории Викторовне я как раз позволяю. Хе-хе».

Эта мысль, грязная и пошлая, почему-то успокоила его, но после появилась другая, которая на миг снова заставила его понервничать.

«Хотя… в последний раз я её некисло так обломал… Бля, я даже успел забыть об этом! Что же будет? Что она сделает? А похуй…»

Он толкнул тяжелую матовую дверь и оказался в просторном предбаннике, где воздух был прохладным и влажным. Полы из темного лакированного дерева отражали приглушенный свет матовых светильников.

Вдоль стены стояли дубовые скамьи, на которых аккуратными стопками лежали пушистые белые полотенца. Чуть дальше виднелись несколько дверей в комнаты для переодевания и отдыха, а слева переливалась бирюзовым светом вода в небольшом, но глубоком бассейне-купели.

Прямо перед ним была еще одна дверь — из кедрового массива, откуда сквозь щели просачивался соблазнительный жар и доносился едва уловимый смолистый аромат. Он подошел к ней, чувствуя, как пьяная усталость начинает понемногу отступать перед ожиданием очищающего жара.

Его взгляд снова упал на стопку белоснежных пушистых полотенец. И тут он осознал, что его тело уже покрылось легкой испариной — не от жара сауны, а от алкоголя, стресса и всей этой безумной ночи. Одежда, пропахшая чужими духами и собственным потом, вдруг показалась ему невыносимо грязной, липкой кожей, которую нужно сбросить, перед тем как войти в этот храм чистоты и покоя.

«Сначала надо раздеться», — промелькнула в его пьяной голове простая, но важная мысль.

Ритуал подготовки казался теперь не формальностью, а необходимым актом очищения, переходом из одного состояния в другое.

Он подошёл к стопке, взял одно из полотенец. Ткань оказалась неожиданно мягкой и приятной в его пальцах. Затем он направился к одной из дверей, ведущих в комнаты для переодевания.

Тяжёлая дверь поддалась с тихим скрипом.

И он, всё ещё находясь во власти усталости и алкоголя, перед тем как переступить порог, непроизвольно широко зевнул, закрыв глаза. А когда он снова их открыл, картина, представшая перед ним, на секунду показалась порождением его уставшего сознания.

Миля стояла спиной к нему, чуть наклонившись над деревянной скамьёй. Её поза была откровенной и недвусмысленной — она стояла, нагнувшись, одной рукой опираясь о лавку, а другой держа маленькое полотенце, и обтирала ноги ниже колен.

В этот миг он увидел всё: идеально округлые упругие ягодицы, между которыми угадывалась тёмная интимная деталь — аккуратная, гладкая, вкусная киска, её половые губы были сжаты, скрывая дырочку.

Он замер, не в силах отвести взгляд, и в этот момент она обернулась.

Её движение было плавным, неспешным. Большие, чуть стеклянные глаза встретились с его взглядом. На её лице не было ни испуга, ни стыда — лишь лёгкая, отстранённая удивлённость, будто она обнаружила не наглого наблюдателя, а просто кота у себя в комнате.

Игорь же, пойманный на месте, ощутил, как по его лицу разливается горячая волна смущения.

— Ой, извини, я не знал… — заторопился он, уже начав пятиться назад, словно школьник, пойманный на шалости.

Но её голос остановил его. Он был таким же ровным и бесстрастным, как и её взгляд.

— Да я всё уже.

Она медленно, с той же грациозной неспешностью, полностью развернулась к нему, отпуская полотенце. Затем обе её руки поднялись, чтобы поправить волосы, собранные в небрежный пучок.

Этот жест обнажил её грудь — высокую, упругую, с маленькими, нежно-розовыми и уже твёрдыми от прохлады воздуха сосками. Её руки, поднятые за голову, вытянули её талию, подчеркнув хрупкость и плавный изгиб бёдер. А ниже, в основании плоского живота, виднелась аккуратная полоска, ведущая взгляд вниз, к той самой киске, которую он во всей красе смог разглядеть мгновением раньше.

Игорь продолжал стоять на месте, чувствуя себя совершенно глупо, с комом в горле и полотенцем, которое внезапно стало казаться ему смешным и ненужным щитом. Весь его цинизм и самоуверенность растворились в этом ледяном, безразличном спокойствии.

Миля стояла перед ним абсолютно безразличная к своей наготе, как античная статуя. В её позе не было ни вызова, ни соблазна — лишь простая констатация факта: она здесь,