Надо будет согрешить — я буду за

Ведь твоя любовь лучше любого рая

Из-за тебя стихи под кожу

Из-за тебя отдам я всё, как декаданс

Из-за тебя я безнадёжен

Ты — мои ноты, а я просто…

Просто твой романс….

Xolidayboy (Твой романс)

Глава 47

Жарю свою Каринку поцелуями в шею.

— Кончай милая. Сожми моя змея, чтоб никогда уже не вырвался, — раздаю голосовой треск. Мочку прикусываю и тяну. Не до боли, а до остроты. Выбрасываю лезвия кайфа. Всю ее до молекул изрезав.

Тесный шелковый кокон обволакивает плотнее. Сдавливает тисками. С трудом вынимаю член из этого раскаленного капкана. Будто и часть своей кожи в ней оставляю. Раздирающе прекрасно. Мое нутро в экстазе корчится. Ломается. Срастается заново.

Одуряющие стоны моей прекрасной Змеи — персональные мантры, красочно звуковой диапазон разбивают. Мурахи мелкой моросью капают по ее изогнутой спине. Подбираю губами с выпуклых позвонков шершавые точки. Рисую до поясницы мокрую дорожку.

Зрелище с этого ракурса, просто, отвал башки. Каринка в раскрепощенной колено — локтевой дрожит непрерывно.

Распахнутая для меня. Откровенная. Беззащитная. Самое сексуальное комбо. Один только вид ее неистового возбуждения в дофаминовую кому вгоняет.

Раздвигаю сочные половинки ягодиц. Моментно охуеваю от восторга. Зрительно поражает и пропускает миллионы киловатт ослепляющего света через сетчатку. Нежная плоть пульсирует, сокращается в оргазме. Смазка сочится густыми каплями из розовой щелочки. Удержаться выше моих сил. Я, блядь, заядлый торчок на ее соках. Не приму дозу — переебашит ломкой. Скрутит и раздерет на британские флаги.

Втягиваю носом аромат Каринкиной похоти. Турбулентность. Взлет. До небес взвинчивает. Абсолют по шкале желанности.

Наклоняюсь и провожу языком от воспаленного клитора к тугому колечку ануса. Сладкий яд у Змеи. В голове белый шум возникает, когда необходимый моему организму наркотический нектар, в десна втираю. Раскатываю по всей слизистой, чтобы ее вкусом целиком все рецепторы насытить.

Трогаю кончиками пальцев трепетную плоть, чтобы основательно убедиться — она не морок, не сновидение, которое испариться, стоит лишь открыть глаза.

Задубевший хер, в котором крови больше чем во всех сосудах, совсем не достоверный факт, что я не сплю.

Переворачиваю Каринку на лопатки. Перехожу к обязательной и ритуальной части. Воздаю хвалы ее совершенству, покрывая жгучими засосами плоский живот, подрагивающий в затихающих спазмах. Запаиваю ладони под ребрами и основательно вылизываю соски. Наливаются. Краснеют. Как спелые ягоды созревают от нахальной бурной деятельности. Засасываю, после зубами сжимаю и будто лопаю себе на язык, их сочность.

Нежится подо мной растраханная Каринка. Налитый член долбит в уши, что пора бы и самому разрядиться. Но, ебануться можно, какой вышак ее податливую, разморенную фигурка под пальцами чувствовать.

Что я там про мазохизм заливал? Забыть и вычеркнуть. Именно этим сейчас и занимаюсь себе во вред.

Терплю. Страдаю.

И получаю от этого удовольствие. Несоизмеримый кайф. Одетая в чувства похоть. Не дам гарантии, что не обкончаюсь раньше времени. Тычусь головкой в нежные складки. Подебываю по касательной, пока в холостую порнушные губы наяриваю.

Терплю. Хочу основательно ее отлюбить. Как положено.

Отлюбить. Красивое слово. Не соображаю, каким боком, оно в мой лексикон попало. Каринка скорее всего влияет. Меняет черную ртуть в венах на чистую плазму крови. Рассвет вместо вечного заката, наконец, пробивается.

— Любить не обязательно, Змея… рядом будь, чтобы я тебя всегда видел. Мог потрогать, когда совсем хуево станет, — громким хрипом разряжаю фразу.

Сорок восемь часов в голове вертится, но возможности высказаться не представилось. Кудрявый мелкий мою неземную нимфу эксплуатировал. Уступаю без обид и без ревности. Ему нужнее было ее внимание. Я бы и сам подключился, но боюсь потревожить его ранимую психику. Достаточно в нашей семье одного контуженного. И я не про себя.

— Куда я денусь. Ты же меня силой держишь, — постанывает, когда ее нижнюю губу клыками прихватываю и тяну.

Отрываюсь от нее. Напрягаюсь.

— Какой силой? Чем держу? — выкидываю ржавый припадок.

По согласию же. Что ей не так?

— Не знаю, — опускает ресницы. Розовеет стыдливым румянцем. Поглаживаю скулу и заставляю смотреть прямо. Договорить настырным взглядом вынуждаю, — Заворожил. Заколдовал. Наложил нерушимое проклятье, — томным придыханием к чертям собачьим весь грудак разносит. Это как швы на кровоточащую рану накладывать без анестезии. Колет мучительно. Затягивает, но ты прекрасно знаешь, что совсем скоро начнет заживать.

— Не нравится? — требую утвердить, что не пострадал слуховыми галлюцинациями. Мало ли. Померещилось желаемое.

— Не нравилось, я бы сопротивлялась. Никогда с тобой не легла… Не пришла сама. Понимаешь для меня все. быстро, наверно… слишком. Я за тобой не успеваю.

Пиздец, как понятна обтекаемость. Хотеть, и хоть что — то чувствовать — две разные вещи. По себе знаю. Проскочил все фазы от ненависти до любви и как бы потенции, это никак не вредило. Разве что еще яростней в ее тело вгрызаюсь.

Додавить из нее признание? Клещами вытаскивать каждое слово? Поговорить нам надо, но члену уже кобзда. Дрочкану позорно Каринке на бедро, с вероятностью в сто, что крайне не желательно.

— Утомилась? — сиплю превзнемогая адскую потребность, доебать змейку в миссионерской позе.

Отчего — то важно, чтоб незавершенный минет, не выглядел принуждением. Хочу, чтобы сама пристрастилась. Оно и объяснимо. Ее ахуенно порочные губы на моем восставшем органе, кого угодно сведут с ума. С ноги мозг вышибает такой визуал. По ощущениям, блядь, скажу одно — вечность бы не вынимал.

— Нет, — качает головой отрицательно. Улыбка хитрая, во взгляде синева расплескивается через край. Чувствует же, как я ей хуем все бедро исколол. В награду за терпение нежным поцелуем одаривает. Недолгим, правда. Но сойдет.

— Пососать надо еще, милая. Справишься?

— Ммм. дай минут десять… подумаю… — нарочно тянет и тоном наглой сучки меня поддевает. Кладет ладошки мне на грудь. Ногтями пропахивает борозды до паха, подбивая эрекцию практически к финалу, — Ноги раздвинь, — высказывается исключительно охамевшей интонацией. На мушке держит. Ей можно потерпеть, а мне, блядь, некуда. Не особо цепляет. Кто сверху — тот и босс.

— Сучка дерзкая, — рявкаю авторитетно.

Стискиваю пальцами подбородок и наказываю смачным засосом, от которого и у самого в ушах звенит, на что мне в харю змеиное фырканье прилетает.

— Тебе же нравятся такие, — припоминает наш разговор в клубе. Смотрю на нее пристально. Натыкаю на упрек во взгляде. Лучше не дразни. Держит атаку и зрительным лазером всю мою плоть рассекает. Вдребезги, твою мать. Я покорен, блядь! ее крепостью духа. Хоть, на колени падай и кланяйся.

— Очень, — выхлестываю кратко. Немного не до того, чтобы в подробности вдаваться.

Исполняю требование.