Она жива. Она цела. Она здесь.

Облегчение накрывает волной такой силы, что колени подкашиваются, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Дэймос? – её голос дрожит, когда она смотрит на меня.

Я подхожу медленно, стараясь не испугать её ещё больше. Медсестра молча отступает в сторону, чувствуя напряжение в воздухе.

Обхватываю ее лицо ладонями и изучаю каждый сантиметр – она такая красивая, что в груди печет от этой неземной девочки.

– Ты цела, – выдыхаю я, и голос срываетсяна последнем слоге. – Ты цела, моя девочка. Это моя вина.

– Я… да, охранник успел, кислота попала только на руку и…

Я не даю ей договорить и целую её так отчаянно, так жадно, как будто это последний раз. Как будто я боюсь, что если отпущу, она исчезнет, растворится, умрет.

Она отвечает на поцелуй, но я ощущаю, как всё её тело дрожит под моими руками.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы прижать её к своей груди, обнять так крепко, как только могу, не причиняя боли.

– Моя храбрая, моя сильная девочка, – шепчу я в её волосы, целую макушку снова и снова. – Прости меня. Прости, что я это допустил.

Она всхлипывает, зарывается лицом в мою рубашку, и я чувствую, как влага проступает сквозь ткань.

– Я так испугалась, Дэймос. Если бы не телохранитель, – шепчет она сквозь рыдания. – Ещё секунда, и это было бы моё лицо и все тело, и…

– Знаю, я знаю, но ты жива, ты здесь, со мной, – говорю я, и сам не замечаю, как голос дрожит. – Ты в безопасности теперь. Обещаю. Больше никогда, слышишь? Никогда.

Медсестра тихо выходит из палаты, оставляя нас одних в этой белой стерильной комнате, где пахнет лекарствами и страхом.

Я сажусь рядом с ней на кушетку, не отпуская, всё ещё прижимая к себе, как будто мои объятия могут стереть то, что произошло, защитить от того, что уже случилось и не может быть изменено.

– Обещаю, я разорву всех, кто допустил это покушение, – шепчу я между поцелуями. – Мы допросим эту больную. Она сядет в тюрьму.

– Пожалуйста, не увольняй охрану. Если бы не телохранитель, я бы сейчас тут не сидела.

– Он вообще не должен был этого допустить.

– Дэймос, ну он же человек. Человек, а не робот. Есть вещи, на которые нельзя повлиять. Ты не можешь проконтролировать все, понимаешь?

Но для меня это титанически сложно: контроль, одна из моих важнейших ценностей. Когда что-то идет не так, как я задумал, меня разрывает изнутри.

В палату внезапно входит врач – пожилой мужчина с добрым усталым лицом.

– Поверхностный ожог второй степени, – информирует он спокойно. – Болезненно, но заживёт без серьёзных последствий, если правильно обрабатывать. Вам очень повезло, мисс Вайс.

Повезло. Какое издевательское слово. Это не везение – это чудо, что охранник среагировал вовремя, что она упала в правильную сторону, что кислота не попала туда, куда была нацелена. Не попала в глаза, в рот…она могла бы и ослепнуть. Или задохнуться.

Врач уходит после того, как даёт инструкции по уходу и выписывает обезболивающие.

Мия смотрит на свою забинтованную руку, и я замечаю ее дрожащие губы.

– Это была женщина. Она сказала, что из Vogue, и я… я поверила, – голос Мии ломается. – Я думаю, мы оба знаем, кто за этим стоит. Я думала, что с тобой, мне ничего не страшно, Дэймос. Но это не так.

Я понимаю, что облажался. Я дал Мие одного из лучших телохранителей в команде – Ник сработал отлично и спас Мию, но вина состоит в том, что я вообще это допустил. Притягиваю её к себе снова, целую макушку:

– Я не хотел, чтобы ты ходила где-то без меня. Ты сама умоляла меня об этом. Моя вина в том, что я разрешил тебе это, – как факт, выкладываю я. – Кто бы это ни сделал, он или она заплатит за это, я обещаю. И Мия, Ник сказал, что ты настояла на том, чтобы он держался от тебя подальше. Черт…и он не прав в том, что согласился на это. В общем, бессмысленно искать правых и виноватых сейчас. Важно проделать полную работу над ошибками и не допустить повторения ситуации. С кем ты встречалась в городе? Ее тоже нужно проверить.

Она не отвечает, только прижимается ко мне сильнее, и мы сидим так в тишине больничной палаты. Я задыхаюсь от чувства вины и боли, вспоминая вдобавок и жуткие картины из детства и начинаю задыхаться от такого близкого контакта.

Но, сделав глубокий выдох, я иду в него, прижимая ее к себе крепче.

Мия

Дэймос отпускает мою здоровую руку и всю дорогу до машины, помогает мне во всем: застёгивает ремень безопасности сам, будто я хрупкая фарфоровая кукла, которая может разбиться от одного неосторожного движения.

Мы едем в тишине. Я смотрю в окно, на проплывающие мимо огни Женевы, и пытаюсь не думать о том, что произошло. О шипении кислоты на брусчатке. О том, как легко это могло закончиться по-другому.

Его рука накрывает мою на колене: осторожно и нежно, и все внутри меня успокаивается, заливаясь приятным теплом.

– Со мной ты в безопасности, – напоминает он тихо. – Обещаю.

Я киваю, но не могу избавиться от холода и плохого предчувствия внутри. С Дэймосом мне так хорошо, что становится страшно от мысли, что я уже не знаю, как быть без его физического присутствия.

Пентхаус встречает тишиной и приглушённым светом. Дэймос ведёт меня в спальню, усаживает на кровать.

– Хочешь принять ванну? Или душ? Поесть? – он стоит передо мной в этих своих тренировочных серых штанах, низко сидящих на его бедрах. Он быстро переоделся в домашнюю одежду, или даже разделся, потому что на нем нет футболки и я немного успокаиваюсь окончательно, любуясь его великолепным спортивным и рельефным телом.

– Я… просто хочу побыть с тобой, – шепчу я. – Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Когда ты именно физически рядом и никакой телохранитель не даст мне этого чувства.

– Тогда, может быть, посмотрим фильм, малышка? Если честно, я сегодня здорово за тебя понервничал, не уверен, что хочу идти в кабинет и работать. Не хочу оставлять тебя одну, – Дэймос крепко обнимает меня, словно заслоняя от всех невзгод в жизни этой своей мощной спиной и