– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.

– Ты плакала, – говорит он вдруг.

– С чего ты взял? Из-за тебя? Не обольщайся. Куда больше меня волнует покушение на мою жизнь.

– Твой голос. Он звучит… иначе. После слёз.

Чёрт. Он слишком хорошо меня знает. Для человека, поклявшегося не привязываться, он запоминает каждую деталь обо мне и даже тон моего голоса.

– Николь рассказала тебе, – продолжает Дэймос чуть тише. – Обо мне.

Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – признаю я.

– И теперь ты жалеешь меня.

– Нет, – отвечаю я быстро. Слишком быстро. – Я… понимаю тебя чуть больше. Это не то же самое, что жалость.

– Я не хочу твоего понимания, – в его голосе появляется что-то жёсткое и острое. – Я хочу, чтобы ты ненавидела меня меньше.

– Я не ненавижу тебя, – шепчу я, и это правда. Это худшая, самая болезненная правда. – Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Это разные вещи.

Чувствую, как его рука медленно,