Очнись. очнись… очнись..

Сон? Бред? Реальность?

Не распознаю, в каком из этих состояний пребываю.

Кусает вздрагивающий от частого дыхания сосок. Боль и желание смешиваются. Несутся с венозным током. От давления плоть съеживается в комок, он всасывает. Растягивает языком. От мощного прострела в груди и нисходящим в естество, из горла аномальным вихрем срывается стон.

Рука на живот. Минует пупок, немного потешившись с пирсингом. Ниже. Ниже.

— Пожалуйста… Да!! — просьба, мольба. Вслух.

Его тихая усмешка колышет кожу на шее. Осатанелое удовольствие входит на его пальцах, быстро перемещающихся между складок. Ровно пол оборота по клитору. Фаланга легко скользит, рисуя извилистые дорожки на плоти. Втягиваю вязкий глоток кислорода. Словесно его выдыхаю.

Не останавливайся… пожалуйста… сделай мне больно…

мучительно… только не..

Пожалуйста….не прекращай …пожалуйста… не уходи..

Задерживаю воздух в легких, чтоб не сбиваться. Не упустить.

Насыщенно острыми взмахами двигается снизу — вверх. Сверху — вниз. Одуряющей пыткой смазывает влагу на ладони. Содрогаюсь. Беру сжатыми мышцами в плен два его пальца. Иглы возбуждения скручивают тугие спирали. Долгожданное. Насыщенное. Острое удовольствие плотно обволакивает. Не выпускаю, пока ритмичные толчки не выводят оргазм на свободу. Тело импульсивно встряхивается.

Прикусываю до крови губы.

Вдох. Чпок… Влажный пошлый звук и он покидает влагалище.

Рука выскальзывает из трусиков, растягивая липкий след.

— Ебабельная Каринка. Ада передает наследство с того света. Принимай, — издевательским тоном заливает ядовитое топливо до самого ядра, в миг заполыхавшей души.

Сон окончательно стряхивается. Кошмарящий озноб проникает. Я неотрывно глазею, в покрытые бездонной злостью, зрачки психа.

Глава 9

Тимур Северов. За семь лет до…

Стянув поглубже капюшон худака, сбрасываю окурок. Распечатываю пачку и закуриваю по — новой.

Две глубоких тяжки наполовину выжигают бумагу. Никотин из дешевых сигарет осаживается на дно легких, как и приторно горьковатый воздух октября, въедается промозглой серостью.

За металлической оградой стены детского дома. Облезлая краска, старые рамы. До лакшери виладж по всем параметрам не дотягивает.

Я уже не там. По другую сторону ограждения, но все же испытываю дискомфорт. Не от этой ебучей «Радуги» выпускающей на волю таких же зомбированных системой отморозков. Без прошлого. Настоящего. И по факту без будущего.

Колесо сансары способно вращаться до бесконечности. Подъемы, падения. В плане второго конкретно поднатаскался. Жиза бьет ключом, но по обычаю гаечным, и исключительно в голову. Пережив все, что пережил, считаю себя везунчиком. Кручу судьбу как аттракцион. Дергаю рычаг «Однорукого бандита» и неизменно выбиваю три семерки.

Я давно научился выживать. Это единственный неоспоримый талант. Живучая я паскуда. Никому не нужен. Ни богу, ни черту. Ни родным родителям, ни «заботливым» приемным. Одиночки сука в тренде.

Взглядом съезжаю, с покореженной солнцем и временем вывески, на один из загнутых в заборе прутьев. Матвей протискивается в узкий проем. Зацепив острый штырь кованой арматуры, выворачивает смачный лоскут синтепона из осенней куртки.

— Мот, ты как обычно.

Сгоняю с себя за шкирку теплый худак и отдаю ему.

— Он же новый, — тянет с сомнением.

— Говно вопрос. Другой куплю. Мы с Дамиром крутую тачку за полцены впарили, так что деньги есть. Бери, — вместе с толстовкой протягиваю пакет из Мака.

Как не пишусь пред Мотом, гнетет неприятием. Ему еще полгода до выпуска. Но лучше здесь, чем под опекой мразотных тварей, что ради бабла — готовы пачками набирать сирот. А потом воспитывать их своими методами. Истязать кнутом, приберегая пряники для себя на черный день.

Эту школу жизни вовек не забыть и не стереть из памяти. Я и не стремлюсь. Не хочу забывать, что представляет собой — человеческая раса, без человечности.

Матвея жалко. Ему по судьбе не писано зашкварные клоповники обтирать. Он правильный. Вундеркинд. Из раздолбанного фортепиано в актовом зале такие аккорды выдавливает, что непроизвольно прислушиваешься. Вроде и унылая хуйня, но нутро музыкальным лезвием послойно обнажает.

Проведываю его через день. Жрачку таскаю. Мот прется по картошке фри, бургерам и молочным коктейлям.

Набив полный рот, запивает из соломинки сладкую шнягу. Я, в отличие от него все, во что добавлен сахар, ненавижу.

— Нормально жри, а то подавишься, — отчитываю и держу руку наготове, чтоб в случае чего — прихлопнуть по спине. Мот ускоренно перемалывает челюстями.

— Да я нормально жру, только быстро. На пять минут выпустили. Мне еще репетировать. Завтра из Гнесинки препод подъедет. Если ему понравится, то меня без вступительных в институт зачислят, — вываливает с зачетным апломбом.

— Не пизди, Мот, — ржу и кидаю в него охапку сухих листьев. Мот уворачивается. Заламываю по-братски за шею. Нашпигав слабых тычков в пресс, трепаю его заумную кудрявую башку.

— Эй!! Ниче я не вру, — нападает, следом отпрыгивает и в стойке кулачного боя зависает. Он никогда не врет. Приукрашать может, но не врать.

Директриса при всей невнимательности и любви поработать себе на карман, все же бюджетные места в нужных инстанциях выклянчивает. Всем по способностям. Кому, как и мне технарь. А кому и ВУЗы перепадают.

— Врешь, Мот, еще как врешь, — спецом подстегиваю. Он самородок и шансы что его заметят — мизерные. Не хило так взбадриваю — доказать, что всех уделает. Пробьется к вершине. Я верю, и он это знает, но должен сделать все, чтоб и другие поверили.

— Я Тимуру Северову пожалуюсь. Слышал про такого. — закашливается от борьбы и пытается лбом защиту на сплетении пробить. Подсекаю под колено и сваливаю его на землю. Капюшон на голову натягиваю, а затем резко дергаю на ноги.

— Сукин ты сын!! — воплю с нескрываемой гордостью, — Только попробуй сфальшивить, я тебе чердак назад откручу и скажу, что так и было.

Мазафака. От гордости за Матвея, мозг виражирует и выдает фигуры высшего пилотажа. Сердце долбит на учащенке. Все у него получится. А мы с фартом, как талисманы за тылом посветим, чтоб ему двигаться вперед не страшно было.

Помяло нас одинаково. Матвея, в какой — то степени, даже больше.

Я отказник, без роду без племени. Он с нарками пять лет прожил до тех пор, пока их не лишили прав на ребенка. Детдом, распределение в приют сатанистов, и снова детдом. Вот такая «забавная» траектория у нас вышла. Прозябать на дне порядком заебало, пора выбираться наверх.

— От сукина сына слышу, — отражает мои интонации, — Никогда не лажаю, если что. У меня, между прочим, безупречный слух, — высказывает без обид, но все же переспрашивает, чтобы удостовериться, — Скажи, ты рад?

— Естественно, — энергично киваю.