Виктор накрыл её лицо ладонями, его кончики пальцев провели вдоль скул, по линии подбородка, по щеке — будто хотел запомнить каждую деталь её лица, каждый изгиб.

Она позволяла. Позволяла себе быть увиденной, быть любимой, быть желанной.

— Я никогда… — его голос сломался едва слышно, глухо, от нахлынувших чувств. — …не думал, что в этом доме кто-то ещё сможет сделать меня счастливым.

Её губы дрогнули, слова застряли в горле. Её сердце сжалось от его уязвимости, от этой неожиданной откровенности.

— Виктор… — прошептала она, пытаясь найти нужные слова.

— Не отвечай. Не сейчас. Просто побудь рядом.

Валерия кивнула. Это было всё, что она могла сделать. Принять его слова, его присутствие.

Виктор обнял её за талию, притянул к себе ещё крепче и положил голову ей на плечо — так, будто наконец нашёл место, где можно дышать свободно, где можно было отпустить все свои маски и просто быть.

Так они и стояли. Долго. Тихо. Сердце к сердцу. Два опасных, сильных хищника, две израненные души, которые впервые позволили себе быть мягкими, хрупкими, уязвимыми друг с другом. Пламя в камине отбрасывало причудливые тени, а мир за окном замер, слушая их тишину.

И она прошептала без защиты, без маски, без тени сомнения, её голос был едва слышен, но в нём звучала глубочайшая истина:

— Мне… спокойно.

— Это самое важное, — ответил он, поцеловав её висок, его губы были мягкими и тёплыми. — Ты должна быть спокойна со мной. Всегда.

Девушка закрыла глаза и позволила себе услышать правду, которая отзывалась глубоко в её душе: она не хочет уходить. Не хочет покидать этот дом. Не хочет покидать его. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Это случилось позже, когда Валерия, попрощавшись с Люцианом. Люциан стоял у камина, его силуэт казался высеченным из камня в мерцающем свете пламени, размешивая янтарный виски льдом. За его спиной — портрет покойной жены, Амалии, с которой он прожил не долгую, но насыщенную жизнь. Он редко смотрел на него при других, словно оберегая эту память, но сегодня — смотрел долго, его взгляд был задумчивым, полным воспоминаний и нежности.

— Ты знал, — тихо сказал Виктор, входя в гостиную. Его голос был низким, в нём ещё слышались отголоски пережитого напряжения. Он не спрашивал, а констатировал, почувствовав это интуитивно. — Знал, кто она.

Отец не обернулся, продолжая смотреть на огонь, словно искал в нём ответы. — Да.

— И почему не сказал мне? — В голосе Виктора прозвучал едва заметный упрёк, но больше — недоумение. Он был готов к слову «Андрес» в разговоре с отцом, но не в таком контексте.

— Потому что хотел увидеть, кого выберешь ты, — ответил Люциан, наконец, отворачиваясь от камина, его взгляд был ясным и проницательным.

Молчание. Густой запах дорогого виски и тонкие нотки сигарного дыма, оставленного Виктором, смешались в воздухе. Виктор подошёл ближе, останавливаясь в нескольких шагах от отца.

— И что? Ты доволен? — В его вопросе звучала выдержка, которую он, Энгель-младший, оттачивал годами. Он ждал оценки.

Люциан повернулся и посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом — тем самым, который Виктор ненавидел в детстве, чувствуя себя подопытным кроликом. Сейчас — наоборот. Он ждал его, готовясь услышать правду, без прикрас. Он знал, что отец видит его насквозь.

— Она опасная, — начал отец, и в его голосе не было осуждения, лишь констатация факта.

— Я знаю, — подтвердил Виктор, вспоминая их первую встречу, нож у горла, искры в её глазах.

— Упрямая.

— Это нравится мне. — Уголок рта Виктора чуть дрогнул.

— Глупая в вопросах собственной безопасности. — В словах Люциана прозвучала лёгкая обеспокоенность, которую он редко позволял себе показывать.

— Я буду рядом, — твёрдо сказал Виктор, и это было обещание, высеченное в камне.

— И… слишком похожа на тебя.

Виктор приподнял бровь, ирония сквозила в его тоне. — Это тоже проблема?

— Это — чудо, — Люциан сказал тихо, его голос наполнился какой-то глубиной, которая заставила Виктора вздрогнуть. — Ты нашёл женщину, которая может идти рядом, а не позади. Таких не существует. А если существуют — их боятся.

Виктор медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то ослабевает. Он не привык к такой открытости от отца. — Она ранила тебя?

— Это было бы честно, — отец улыбнулся уголками губ, его глаза заискрились. — Но нет. Она уважительна. Гордая, но не высокомерная. И, что самое удивительное, добрая, если её не трогать.

— Добрая? — Виктор чуть не поперхнулся воздухом, представляя эту “добрую” Валерию с ножом. — Отец, она мне нож в живот воткнула.

Люциан громко рассмеялся — впервые за годы, его смех был глубоким, раскатистым, наполняя гостиную непривычным, почти забытым звуком.

— Это — романтика по-итальянски, сын. Ты должен знать.

— Не смешно, — пробурчал Виктор, но его собственные губы невольно потянулись в улыбке.

Отец стал серьёзным. Очень серьёзным. Его взгляд был прямым, проникающим в самую душу сына.

— Виктор. Посмотри на меня.

Он поднял голову, встречая взгляд отца.

— Это она. — Люциан указал кивком головы в сторону коридора, по которому только что ушла Валерия. — Та, ради которой живут и ради которой умирают. Твой человек. Не потому что красива. Не потому что Андрес. А потому что рядом с ней ты другой. Ты впервые — живой. Я знаю, ведь также смотрел когда-то на твою мать.

Горло Виктора сжалось. Слова отца были как удар, но не болезненный, а открывающий что-то глубоко внутри. Он чувствовал это, но слышать это вслух, от отца, было совсем по-другому.

— Я… боюсь, — признался Виктор, его голос был едва слышен, его броня вдруг дала трещину.

Люциан подошёл, положил руку сыну на плечо — тяжёлую, сильную, но утешающую.

— Бояться — значит любить. Это нормально. Это делает тебя человеком, а не машиной.

— А если она уйдёт? — В этом вопросе была вся его уязвимость, все его скрытые страхи.

— Тогда пойди и верни, — ответил отец, и в его голосе прозвучала стальная уверенность, которая всегда была отличительной чертой Энгелей. — Ты же Энгель.

Молчание.

Потом Люциан добавил, его голос снова стал мягче:

— Подари ей кольцо. Не свадебное — семейное. Пусть знает: она — часть дома.

Виктор усмехнулся, представляя реакцию Валерии. — Она меня убьёт. Или наденет его мне на палец со словами: "пока поносишь ты, не заслужил".

— Тогда женись на её тени, — Люциан развёл руками, и его глаза снова заискрились. — Других женщин ты уже не сможешь видеть. Это судьба. Смирись.

Виктор отвернулся, чтобы не выдать слишком мягкую улыбку, которая растянула его губы. Это было непривычно, но приятно.

— Спасибо, отец. — Его голос был искренним.