— Хочешь, я выйду? — тихо предложил Виктор.

Она качнула головой.

— Если выйдешь… я не наберу, — прошептала она.

Он остался. Она набрала номер. Тот старый номер, который знала наизусть. Который звонила тысячу раз в детстве. И ни разу — за последние три года.

Гудок. Ещё один.

Потом — голос. Сначала у неё будто перестало биться сердце.

— Да? — Эмилия. Голос усталый. Чуть охрипший.

В груди всё оборвалось. Валерия открыла рот — но слова не вышли. Только дыхание.

— Алло? — Эмилия повторила холодно. — Кто это?

И тогда, тихо, почти шёпотом, будто чужим голосом, Валерия сказала:

— Мама.

Тишина. Тяжёлая. Оглушающая. А потом…

— Валерия?..

Слово сорвалось словно молитва. Словно проклятие. Словно спасение.

И тут же — всхлип. Настоящий. Сломанный.

— Моя девочка… Господи… — её мать плакала. Это происходило так редко. Девушка почувствовала себя настоящей сволочью.

Валерия закрыла глаза. Её дыхание стало рваным.

— Это я, мама.

На второй линии послышались шаги. Смена трубки. Голос, строгий, глубокий, привычно твёрдый — но сейчас дрожащий.

— Лери?.. Это… это папа.

У них обоих сорвалось что-то внутри. Валерия потеряла способность говорить на секунду.

— Папа… — одними губами.

— Где ты? — сразу, жёстко. — Мы приедем. Заберём. Мы...

— Нет. — она резко перебила. — Нет! Папа… папа, я не скажу, где я. Даже не просите.

Пауза. Такая долгая, что казалось — он перестал дышать.

— Валерия… — Киллиан произнёс её имя так, будто молился. — Мы три года ищем тебя. Три года. Каждый день. Каждый блядский день. Просто скажи… где ты…

Она покачала головой, хотя они не могли видеть.

— Нельзя. Я не могу. Я не хочу.

Её голос дрогнул. Она кусала губу так сильно, что почувствовала кровь.

— Я… просто… — она выдохнула. — Я хотела поздравить вас. С наступающим Рождеством.

Опять тишина. Эмилия всхлипнула так, будто упала на колени.

— Ты… ты звонишь нас поздравить… спустя три года?.. — её мать не пыталась скрыть рыдания.

— Мам, — шептала Валерия, чувствуя, как глаза наполняются теплом, которое она запрещала себе. — Я скучаю. Очень. Каждый день. И я знаю, что вы злитесь. Однако, я своего решения не изменю.

— Вернись домой… — сломалась Эмилия. — Пожалуйста… просто приди домой… Я не буду ругать. Я… я… Господи, мы только хотим тебя увидеть…

Валерия закрыла рукой рот, чтобы не разрыдаться.

— Я не могу… — тихо. — Пока не могу.

— Тебе плохо? Тебя держат? Кто-то тебя ранил? — голос Киллиана снова стал деловым, но срывался. — Я прилечу сам. Один. Без наемников. Валерия, скажи хоть что-то.

— Папа, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я в порядке. У меня всё хорошо. Правда.

Это было правдой. В Нью-Йорке ей действительно хорошо.

— Ты ела? — всхлипнула Эмилия. — Тебя не били?..

Валерия рассмеялась — тихо, дрожащим смехом, который сам стал слезами.

— Я сама кого хочешь, побью и убью. Мама… со мной всё хорошо. Я взрослая. Я справляюсь. У меня все отлично. Работа, друзья. — она посмотрела на профиль Виктора в отражении лобового стекла. — И... близкий человек.

Киллиан шумно выдохнул.

— Я скучаю по тебе, Лери… — почти прошептал он. — До боли.

— И я.

Она закрыла глаза.

— Вы… берегите себя.

— Мы… мы тебя любим, — сказала Эмилия.

Киллиан добавил жёстко, но мягко:

— И мы найдём тебя. Это не угроза. Это обещание.

Она кивнула. — Знаю. Просто все еще злюсь.

Хотя понимала, что не позволит им.

— С Рождеством, мам. С Рождеством, пап.

И отключила звонок.

Пальцы тут же разжались. Телефон выпал.

Валерия уткнулась руками в лицо — и впервые за три года заплакала так, как плачут только дома. Виктор молча притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Только прятала лицо в его плечо. Он не говорил ни слова. Только гладил её по спине.

Когда она успокоилась, он тихо сказал:

— Они звучали как хорошие родители.

Девушка всхлипнула:

— Они… такие и есть. Просто немного ебнутые.

— Ты сильная, Рия.

— Нет… — покачала головой, — я просто… я скучаю…

Виктор коснулся пальцами её щеки.

— Тогда скучай. Я рядом.

Утро было мягким. Редкие лучи солнца пробивались сквозь шторы, ложились на постель, на подушку, на волосы Валерии. Она спала крепко — выдохшись, наконец отпустив то, что давило три года.

Виктор сидел рядом в кресле, опершись локтями на колени. Он пил холодный уже кофе, но даже не замечал вкуса — просто смотрел на неё.

Она проснулась резко, будто от толчка — вдохнула так, словно боялась, что сон был слишком спокойным, чтобы быть реальным.

— Ты здесь… — выдохнула она, увидев его.

— Там, где и должен быть, — он поднялся и сел на край кровати. — Как ты?

Она медленно села, обнимая себя за плечи. Тихая. Уставшая. Но не такая пустая, как вчера.

— Я не знаю, Виктор. — Она посмотрела в окно. — Я позвонила им… и будто… вскрыла старую рану.

Он молчал — слушал. Что для него было куда сложнее, чем говорить.

— Я не могу к ним вернуться. Пока не могу. — Она сжала пальцы. — И не могу сказать, где я. Они хорошие… я бы не раздумывая отдала за них жизнь… но…

Виктор осторожно коснулся её руки.

— Змейка, — впервые за утро он назвал её так мягко, что сердце кольнуло. — Послушай меня. Хорошо?

Она кивнула.

Он взял её ладонь в свои — тёплые, сильные, уверенные.

— Ты не ушла от семьи навсегда. — Его голос был твёрдым, но спокойным. — Ты просто взяла время. Правильное время. Нужно, чтобы дышать. Чтобы жить не их страхами, не их правилами, а своими. Это совершенно нормально, что ты злишься на них за ту шутку с бракосочетанием.

Валерия подняла глаза.

Виктор продолжил. — И когда ты будешь готова… Мы пригласим их сюда. Или я отвезу тебя к ним домой.

Он сказал это так, будто вопрос решён. Потому что в его голове — он и правда был решён.

— Только уже не одна. — Мужчина чуть сжал её пальцы. — Только под моей охраной. Моими людьми. И я буду рядом. Всегда.

Она от неожиданности задержала дыхание.

— Ты не обязан..

Он чуть наклонился вперёд.

— Обязан, — перебил он тихо. — Потому что ты моя женщина.

Валерия издала короткий смешок — почти нервный.

— Я тебе не принадлежу. Забыл?

— Ты не вещь, чтобы принадлежать. А по поводу того, что пока мы с тобой вместе незаконно. Пока нет, — он ухмыльнулся чуть дерзко, но взгляд в этот момент был слишком мягким, чтобы слова звучали угрозой. — Но я подожду.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

Он стал серьёзным. Более серьёзным, чем за всю ночь.

— И ещё