Аррион посмотрел на меня. Потом на щит, залитый водой. Потом снова на меня. На его лице, под потёками краски и слезами, медленно, как ядовитый цветок, расцвело выражение глубочайшего, почти философского изумления. Он, повелитель льда, чья воля могла сковать реку, маг, для которого элегантность силы была второй кожей, получил указание от девчонки с другого мира, от существа без капли магии, симулировать... конденсат.

— Кошечка, — прошептал он, и в его голосе, хриплом от смеха, звучало теперь дикое, неподдельное веселье, смешанное с чем-то вроде благоговейного ужаса, — Иногда твоё понимание реальности пугает меня больше любой древней магии. И сводит с ума. До основания.

Он слабо, будто в забытьи, повёл рукой в сторону двери. Но это не был магический взмах. Это было медленное, почти болезненное усилие. Его пальцы дрожали — не для вида, а по-настоящему, от напряжения, будто он в самом деле выжимал из себя последнее, насилуя собственную суть, заставляя прекрасное стать уродливым. Его магия должна была не создать, а испортить. И это, я вдруг поняла кожей, для него было пыткой.

Сияющий, мощный щит... не рухнул. Он захрипел. Тихим, противным, скрипучим звуком, будто ломалась не лёд, а кость. Потом треснул с тонким, жалостливым звоном. И начал рассыпаться. Но не исчезать. Он оплывал, оседал, как подтаявшее мороженое, превращаясь в толстый, неряшливый, мутный нарост льда. Не кристальный щит, а гигантская, тусклая сосулька, выросшая из-под двери от хронической сырости и плохой вентиляции. Вода, которую я вылила, тут же вмёрзла в эту конструкцию, смерзлась с ней в единое целое, добавив вид не магического явления, а симптома запущенной болезни. Затхлого, почти позорного обледенения.

Снаружи послышался новый визг — короткий, обожжённый, полный неподдельного отвращения. Кто-то, видимо, из любопытства или долга, тронул эту «соплю» и дёрнул руку назад.

— Он... он вспотел и заморозил дверь изнутри... — донёсся из-за дубовой толщи шёпот, полный такого мистического ужаса, что по нему можно было снимать хоррор. — Это конец... Магия выходит из-под контроля и смешивается с телесными соками... Святые силы, это хуже, чем мы думали... Это... осквернение самой сути...

Аррион в кресле сделал едва уловимое движение бровью — чистейший, надменный, безраздельный триумф. Слышишь? Купились. Весь замок, от верховного лекаря до последнего подметальщика, купился на этот бред.На долю секунды в комнате воцарилась совершенная, сладкая, липкая от адреналина тишина нашего частного, абсолютно сумасшедшего торжества.

Я уже собиралась скривиться в ответной, дикой, до слёз угарной ухмылке, как вдруг...

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук был сухим. Чётким. Безэховым, будто возникал не в воздухе, а прямо внутри черепа. Каждое хлопанье вонзалось в ту самую сладкую тишину, как отточенный гвоздь в масло.

Мы замерли. Я почувствовала, как по моей спине, от копчика до самого затылка, пробежал ледяной, не магический, а чисто животный холод страха. Аррион не шелохнулся в кресле, но я краем глаза увидела, как его пальцы, лежавшие на бархате подлокотника, впились в ткань, побелели в суставах, будто хотели её разорвать.

Я медленно, преодолевая оцепенение, обернулась.

В углу, прислонившись к стене в нарочито непринуждённой позе, стоял мужчина. Прыгающий свет углей из камина не касался его, он будто упирался в невидимую стену в сантиметре от серой, дорогой, бесшумной одежды — ткани, которая поглощала не только свет, но, казалось, и сам воздух вокруг. От этого его фигура казалась вырезанной из самого мрака комнаты, скульптурой из живой тьмы.

Серебристые волосы, собранные в низкий, безупречный хвост, отливали тусклым металлом. А глаза — холодные, изумрудные, светящиеся внутренним, самодостаточным светом.

Взгляд кота, который не просто поймал мышь.Кота, который терпеливо наблюдал, как две глупые канарейки в одной клетке устроили цирковое представление с блёстками и водой, и теперь настало время показать им, кто здесь настоящий зритель, а кто — экспонат, чьё щебетанье больше не развлекает.

— Браво, — произнёс мужчина.

Его голос был тихим, бархатным, идеально доносящимся до нас сквозь комнату, минуя уши, возникая прямо в сознании. В нём не было ни гнева, ни даже презрения. Было восхищение искушённого зрителя, который только что увидел исключительно забавный, хоть и кустарный, скетч.

— Просто браво. Я не ожидал такого… искреннего творческого подхода. «Великое Таяние», организованное с помощью кухонной утвари и отменного актёрского мастерства. Особенно вам, мой юный Лёд, — он кивнул в сторону Арриона, лёгкое движение, полное неподдельного, леденящего снисхождения.

— Удалась финальная нота — эта трогательная, мелодраматичная изморозь. Настоящая «агония в бытовом ключе». И вы, дикарка… — его взгляд скользнул по мне, медленный, тягучий, как патока, и в его изумрудной глубине мелькнуло что-то острое, изучающее, — …Вы великолепны в амплуа истеричной судомойки, разносящей воду по коридорам. Очень… энергично.

Он сделал паузу, и в этот момент его тихий, бархатный голос совершил странную вещь — он не просто звучал, он вытягивал из комнаты все остальные звуки. Гул паники за дверью становился всё призрачнее, словно его затягивало в воронку, пока не осталась только эта давящая, абсолютная тишина. Не пустота, а нечто густое и тяжёлое, будто воздух превратился в сироп.

В этой новоявленной, мёртвой тишине он и сделал шаг вперёд. Бесшумный. От него по полу, казалось, расходились круги — тяжёлые, ощущаемые, вытесняющие собой саму возможность звука.

— Вы так увлечённо играли свои роли, так старались меня обмануть, — продолжил он, и теперь в его бархатном голосе зазвучала лёгкая, ядовитая, почти сожалеющая жалость, — Что даже не заметили, как настоящий зритель уже вошёл в зал. И занял лучшее место. Прямо у вас за спиной.

Он остановился в нескольких шагах. Воздух вокруг него был не просто холодным. Он был мёртвым. Без вибраций, без запаха, будто выхолощенным, простерилизованным. Пространство в миг переставало дышать.

И тут меня накрыло.

Не страх. Знакомое, противное, сверлящее давление в