От наших губ, соприкасавшихся в почти невесомом поцелуе, на миг повеяло лёгкой, искрящейся дымкой. Не инеем, а чем-то вроде холодного сияния, нашего общего выдоха, в котором его магия льда встретилась с моим горячим, человеческим паром и создала крошечное, мгновенное северное сияние, видимое лишь нам двоим в полумраке комнаты. Оно погасло быстрее, чем успело рассеяться, оставив на сетчатке лишь призрачное свечение.

Его глаза, теперь совсем близко, были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. В их глубине, как в тёмной воде, ещё колыхались отблески той самой, только что угасшей, магии. Он медленно моргнул, и в его взгляде, ещё влажном от только что случившейся близости, вспыхнула знакомая хитрая искорка. Уголок его рта дрогнул.

— Такой грим мне нравится, — произнёс Аррион тихо, его голос был низким, хрипловатым от поцелуя. — Он... располагает к продолжению. Куда более приятному, чем имитация агонии.

— Иди ты, — фыркнула я, но уже с улыбкой, отводя взгляд и снова берясь за кисть, — Твой грим поплыл, индюк. Сейчас доведу до ума твой предсмертный хрип, а там... посмотрим, что у нас там по расписанию после «кончины монарха».

Только после этого я поправила грим, стёрла следы своего испуга и смеха с его лба. Мои движения стали медленнее, почти нежными. Это уже не был просто спектакль. Это стало ритуалом. Нашим.

Под подушечками моих пальцев его кожа была горячей. Не от лихорадки — от жизни, от того самого адреналина и смеха, что бушевали в нём минуту назад. И он, замечая эту смену темпа, не дёрнулся, не съязвил. Просто позволил.

— Готово, — наконец сказала я, отодвигаясь. — Взгляни.

Он медленно повернулся к зеркалу. И снова пауза. Тот долгий, пристальный взгляд на незнакомца в отражении. Но теперь в уголках его искусственно осунувшихся губ играла тень той самой ухмылки, что он только что дарил мне. В зеркале наши взгляды встретились — его, пристальный и оценивающий, и мой, затаивший дыхание.

— …Отвратительно убедительно, — сказал Аррион, но теперь в его голосе не было горечи. Было тихое, почти уважительное признание.

Его взгляд скользил не по синякам, а по границе, где моя краска встречалась с его кожей, по неестественному провалу щёк, который я создала тенями. Он оценивал не грим. Он оценивал искусство иллюзии, в котором теперь был соавтором. Я кивнула, всё ещё глядя на него, на этого странного двойника, которого мы только что создали.

— Теперь сцена, — сказала я тише, переходя на профессиональный, но уже не отстранённый, а скорее, деловой тон соучастника. — Ложись. И помни про хрип: не булькающий, а сухой. С надрывом, который обрывается, будто не хватает сил даже на кашель. Как будто ты пытаешься откашлять осколки своего былого величия, а они царапают изнутри.

Он поднялся с табурета. И началось превращение. Словно невидимый режиссёр щёлкнул хлопушкой. Плечи его ссутулились не просто, а обвально, будто кости теряли жёсткость. Голова поникла, шея стала тонкой и хрупкой на вид. Он сделал шаркающий шаг к двери в спальню, и это был шаг старика, из которого ушла вся сила. На его лице не осталось и следа нашей минувшей близости или смеха. Только пустота угасания. Он взглянул на своё отражение в зеркале боковым зрением, и в глазах нарисованного страдальца не было ничего. Полная, леденящая пустота.

И только уже берясь за ручку двери, он наполовину обернулся. Его взгляд нашёл меня в зеркале. И в этой пустоте, на самое короткое мгновение, вспыхнул, тот самый живой огонь, тёплый и ясный. Секретный знак. Только для меня. Тот же огонь, что горел в нём после моего неожиданного, тихого поцелуя. Молчаливое эхо нашего ритуала, спрятанное в самой сердцевине лжи.

— Как репетиция? — выдохнул он уже не своим, а чужим, рассыпающимся на части, голосом.

И, не дожидаясь ответа, вошёл в спальню, мягко прикрыв дверь. Через мгновение оттуда донёсся тот самый, идеально поставленный, сухой, надрывный кашель.

Я осталась стоять посреди гардеробной, прикасаясь пальцами к губам, на которых горел след его смеха и этой внезапной, выстраданной нежности. Сквозь слой театральной грязи на его лице и на моих руках пробилось что-то настоящее. Простое. Смешное. Наше.

Опустила взгляд на свои руки. Пальцы, испачканные в белилах, синей и фиолетовой краске. Этими же руками через час, может быть, придётся сжимать кулак. Я сжала их, почувствовав под краской память, о тепле его ладони на моём бедре, о влажном прикосновении его губ к животу, о том огне в его глазах в последний миг.

«Знание, куда бить», — вспомнились отцовские слова. Теперь я знала, куда бить Зареку. И, что важнее, знала, что защищала. Не трон. Не империю. А этого невозможного человека, который научился смеяться, позволив мне раскрасить себя в клоуна.

Кашель за дверью спальни оборвался, оставив в гардеробной гулкую, зловещую тишину. Тишину, которую тут же взорвали два звука: моё собственное, тяжёлое дыхание и настойчивый, глухой стук крови в висках. Такой же ровный и неумолимый, как отсчёт секунд перед гонгом. Десять. Девять. Восемь.

Воздух, ещё минуту назад пахнувший кедром, его кожей и нашим общим, сдавленным смехом, теперь отдавал горьковатым привкусом лжи и театрального клея. Пахло спектаклем. И пора было выходить на сцену.

Мне понадобилось несколько глубоких, шумных вдохов — не для успокоения. Это был разгон перед прыжком. Сброс лишнего веса. Я мысленно сдирала с себя кожу человека, который только что дрожал от его прикосновения. Снимала перчатки с бархатной подкладкой чувств. И натягивала жёсткую, потную кожу тактички, готовой устроить адский переполох. Надевала капу. Застёгивала шлем. Выход на ринг — это всегда холодный мандраж и горячая решимость. Сейчас будет то же самое, только зрителей — весь чёртов замок, а противник — их собственная вера.

Резко встряхнула головой, будто отряхиваясь от липкой паутины нежных и опасных мыслей, и, оттолкнувшись от косяка, толкнула дверь обратно в кабинет.

Аррион стоял у огромного окна, спиной к комнате, но не в своей привычной позе властелина, созерцающего владения. Он стоял согнувшись, одна рука беспомощно опиралась ладонью о холодное стекло, будто только эта хрупкая преграда отделяла его от