Из нас с дядей получилась отличная команда: я считывала истинный смысл рун, продираясь сквозь наслоения темной магии, а Туров подсказывал, как подменить понятия.

Работа требовала предельного напряжения и концентрации. Удавка на шее иногда сжималась, предупреждая об опасности, но я научилась подавлять этот зуд, концентрируясь на хрупких нитях перевода.

К обеду магический резерв болтался на нуле, а в глазах двоилось от усталости, но в душе я радовалась тому, что удалось выполнить задание и выполнить его так, чтобы Оболенский не смог придраться.

Туров внимательно перепроверил каждое слово, написанное моим аккуратным почерком, прежде чем удовлетворенно кивнул и передал бумагу мне.

— Молодец, Саша, отлично поработала. Осталось передать текст заказчику и не выдать себя ненароком. Поменьше говори, канцлер чувствует ложь. Будет идеально, если ты сама поверишь, что этот перевод — единственный верный.

— Я знаю, дядя. Страх поможет мне быть убедительной.

— Страх — плохой советчик, — Туров покачал головой. — но хороший учитель. Ступай.

Я накинула плащ, спрятав свиток во внутренний карман, и вышла на улицу с таким чувством, будто отправлялась на казнь. Прохладный ветер так и норовил забраться под одежду и выдуть остатки тепла. Но я поймала извозчика и спряталась от резких порывов за тонкими стенками экипажа.

Конторка встретила меня той же тишиной и запахом пыли. Оболенский будто не уходил отсюда, сидел за тем же столом и в том же сюртуке. Стоило мне войти, как канцер поднял голову, приковывая тяжелым взглядом к месту. Его пальцы мерно постукивали по столешнице, создавая гипнотический ритм.

— Принесла? — коротко бросил он, протягивая руку за свитком.

Я молча подошла и положила перевод перед ним.

— Ты удивительно пунктуальна, Александра, — он развернул свиток, быстро пробегая глазами по строчкам. — Похвальное качество.

Я молчала, ожидая вердикта, а канцлер будто нарочно медлил, вчитываясь в каждую строчку. В кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Наконец, Оболенский отложил бумагу и посмотрел на меня взглядом, полным хищного удовлетворения.

— Безупречная работа, Александра. Твоя эхомагия творит чудеса. Ты не просто перевела текст, ты уловила саму суть заклинания.

— Я сделала то, о чем вы просили, Ваша Светлость, — ответила дрогнувшим голосом.

— И заслужили награду, — канцлер пододвинул ко мне еще один кошель, на вид тяжелее первого. — Но у меня маленькая просьба. Просто чтобы убедиться в твоей исключительной честности.

Он вытащил из ящика стола кинжал и положил передо мной. В глаза сразу бросилась рукоять из потемневшей кости и лезвие, покрытое странными зазубринами. От предмета исходила такая волна злобы, что меня замутило.

— Считай память кинжала, — приказал Оболенский. — Сейчас же!

— Простите, Ваша Светлость, но я истощена, — покачала головой, отступая на шаг. — Перевод свитка забрал все мои силы. Мне нужно время на восстановление, иначе я рискую повредить рассудок.

— Мне повторить? — канцлер медленно поднялся, в его зрачках вспыхнуло темное угрозы. — Вчера ты дважды нарушила приказ, Александра. Сначала пыталась рассказать обо мне дяде, а после встречалась с Ермаковым. Думала, я не узнаю о твоих шашнях с дознавателем? Он сейчас на границе. Один мой росчерк пера может превратить его службу в сущий ад, из которого не возвращаются.

— Вы не посмеете… Он офицер канцелярии! — выкрикнула, чувствуя, как внутри меня гнев борется со страхом.

— Я — канцелярия, — рявкнул Оболенский и усилил магическое давление в комнате настолько, что у меня подогнулись колени. — Читай, девчонка. Или твой герой не доживет до рассвета. Выбор за тобой: его жизнь или твой каприз.

Слова ударили наотмашь, сильнее любого хлыста.

— Вы чудовище, — выдохнула, чувствуя, как меня переполняет ненависть.

— Я реалист, моя дорогая. Возьми кинжал. И это не просьба.

Оболенский не оставил мне выбора. Костя мог погибнуть из-за моего упрямства, и эта мысль показалась невыносимой. Незаметно стянув колечко с мизинца, я протянула руку и обхватила пальцами костяную рукоять.

Сознание пронзило вспышкой такой боли, что я вскрикнула. Перед глазами возникла темная комната, освещенная одной лишь зажженной свечой. Кинжал находился в руках человека, которого скрывала тень. Но я узнала бы его с закрытыми глазами.

Посреди комнаты на коленях стоял связанный мужчина, который молил о пощаде. Но канцлер даже на дрогнул, когда нанес удар. Он нарочно не убил жертву сразу, чтобы причинить как можно больше боли. Кинжал будто пил чужую кровь, и с каждым глотком сила его хозяина только росла.

— Что ты видишь? — голос Оболенского донесся из-под толщи воды.

— Боль… Столько боли, — меня душили слезы от чужих страданий, которые лились бурным потоком. Я видела лицо жертвы. Старый аристократ с добрыми глазами до самого конца не мог поверить в происходящее. — Ритуальное убийство. Вы использовали кинжал, чтобы закрепить какую-то печать. Тот мужчина… Он был вашим другом, верно? Вы улыбались ему, прежде чем ударить.

— Достаточно, — Оболенский вырвал кинжал из моей руки. — Иди домой, Александра. Ты сегодня отлично потрудилась.

— Вы — чудовище! — прошептала, не в силах сдвинуться с места. Тяжесть видений никак не хотела меня отпускать. — Вы едва не убили меня этим испытанием.

— Не убил же! — канцлер пожал плечами. — Зато теперь я вижу, что твой дар стоит моего покровительства. Ступай домой. И помни о нашей договоренности. Твое молчание — гарантия безопасности тех, кто тебе дорог.

Дорога до Литейного показалась бесконечной, сливаясь в мутное марево из серых стен, хмурых лиц прохожих и монотонного стука копыт по мокрой брусчатке.

Я забилась в угол пролетки, кутаясь в плащ и чувствуя, как внутри все вымерзло после встречи с канцлером. В голове эхом отдавался хруст ломаемых судеб и отчаянные стоны человека из видения.

— Приехали, барышня, — донесся голос кучера сквозь ватную тишину.

Я неловко выбралась из экипажа и, спотыкаясь, побрела к дверям нашего дома. Савелий Кузьмич встретил меня на пороге. Он моментально считал мое состояние и шагнул навстречу, не давая упасть.

— Саша, что этот паук с тобой сотворил?

— Испытание, — выдохнула единственное, что могла рассказать о случившемся. — Вот его золото! —