***

Сложно было сказать, как долго Томил сидел на кухне вдовы, глядя на чарограф с кулаками, прижатыми к губам, которые еще недавно касались губ Сионы. Он не двигался, пока Карра не нашла его там, в прострации, и ему пришлось объяснять ей, в чем дело.

— Мы… мы с Сионой говорили об этом, будто дело только в моем выборе или в ее, — сказал он, — но ведь жить в этом будущем предстоит тебе.

— Если я вообще доживу, — сказала Карра.

— Мне следовало спросить… А чего хочешь ты, Карра?

— Это такой «метод Фрейнан» — спрашивать? Или мое мнение на этот раз имеет значение?

— Наши ответы имели для нее значение — сказал Томил, глядя на неподвижный чарограф, ожидающий его решения. — И твой ответ для меня важен.

— Но я же просто ребенок.

— Поэтому твой ответ и важен. Будущее в итоге не принадлежит ни мне, ни Сионе. Оно твое.

— Не говори так, — в голосе Карры появилась нежность, и на миг она стала как Маэва. Она положила руку на ладонь Томила. — Оно может быть и твоим, дядя.

Ее пальцы сжали его, и отсутствие Маэвы стало внезапно невыносимым. Томил снова превратился в того задыхающегося парня на скалах у барьера Тирана, все его раны снова обнаженные. Боги были жестоки, даруя ему ощущение близости утраченного, ваяя из ее лица все, что он потерял — в момент, когда Карра становилась его последним смыслом жить. Снова.

Он отдернул руку.

— Я слишком сломан, чтобы что-то построить в будущем. Но я пройду с тобой насколько смогу — в любом направлении, которое ты выберешь.

— В любом ли, дядя? — Карра подняла брови.

— Ты единственный ребенок Маэвы. Единственный ребенок Арраса. — Он убрал огненный локон с ее уха. — Ты — будущее нашего народа. И я серьезно имею это ввиду: чего ты хочешь?

Ответ прозвучал без малейших колебаний:

— Я хочу, чтобы эти волшебники сдохли. — Глаза Карры стали ледяными, она расправила плечи. — Я не проживу остаток жизни под чьим-то каблуком. А если жизнь без волшебников невозможна… ну, тогда к черту это все. Уж лучше наше племя погибнет.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Клянусь душами родителей — если ты не активируешь это заклинание, это сделаю я.

Томил покачал головой:

— Ты слишком молода, чтобы испачкать руки кровью, — а ее будет так много, пусть боги их простят. — Я…

«Я сделаю это» хотел он сказать, но образ Сионы застрял у него в горле. Он видел ее ярко-зеленые глаза, упругие волосы, вечно подергивающиеся пальцы — и как все это рассыпается. Как все, что он любил.

— Она этого хочет, — тихо, но с уверенностью, не свойственной ее возрасту, сказала Карра. — Ты же понимаешь? Она хочет умереть, плюнув им в лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь, дядя. Это... девчачья штука.

До того как начались неизбежные беспорядки, двое Калдоннэ собрали чарограф Сионы и вернулись в старый жилой комплекс. Их высотка в Квартале Квенов определенно не была самым безопасным местом, но это было единственное здание с приличным радиосигналом и прямой видимостью на Главное здание Магистериума. А если Томил собирался на это решиться, ему нужно было смотреть в лицо тому, что он делал — как подобает охотнику.

Городская стража патрулировала у подъезда к зданию в темное утро суда над Сионой, готовая стрелять по любому Квену, который попробует выйти, но на крыше никого не было. Это дало Томилу пространство, чтобы все подготовить, пока Карра следила за лестницей. Бумаги Сионы были прижаты камнями, чтобы ветер их не унес, радио тихо играло, пока Томил готовил заклинание, которое должно было закончить все остальные заклинания.

— В данный момент Архимаги, верховные волшебники и члены городского совета входят в здание на судебное заседание, — потрескивал голос репортера, пока Томил работал. — Стража не пропускает нашу аппаратуру внутрь, так что похоже, новостей не будет до завершения слушания. Нам, впрочем, сообщили, что суд будет недолгим.

Когда подготовка была завершена, проверена дважды и трижды, Томил склонился над чарографом так же, как когда-то над длинным луком. Закрыв глаза, чтобы сдержать слезы, он молился. Будто бог Охоты услышит своего потерянного сына, заброшенного далеко от равнин.

Я беру, чтобы выжить.

Я беру, чтобы однажды отдать.

Прижав кулак к губам, Томил вспоминал вкус Сионы, вспоминал надежду, горящую в ее глазах — и ударил кулаком по клавише активации.

Сначала не произошло ничего. «На по-настоящему масштабных заклинаниях всегда есть секундная задержка, — говорила ему Сиона, — просто подожди».

И тогда заклинание расширения барьера взревело.

Главное здание Магистериума вспыхнуло, как звезда.

Общий вой ужаса, раздавшийся из радио, был пугающе знакомым и мгновенно вернул Томила к тому самому замерзшему озеру десять лет назад. Он бы и сам закричал, если бы звук не застрял в горле. Это, смерть племени, было слишком огромным, чтобы его вместила хоть тысяча голосов. Все, что он мог — стоять на коленях и дрожать перед мощью, что уничтожила его народ… а теперь обрушивалась на врагов — и на женщину, что вернула надежду в его сердце.

Хотя он велел Карре оставаться на ступенях, она появилась рядом с ним, чтобы смотреть вместе. Он нашел ее ладонь, сплел пальцы с ее и сжал, глядя, как заклинание расширения поглощает Леонхолл.

Над Тираном барьер задрожал от влитой в него энергии и впервые со времен Эпохи Основателей начал менять форму. Напитанный жизненной силой сотни волшебников и неизвестно скольких стражников и политиков, сверкающий купол медленно и неохотно раздулся на запад. Пункт перекачки сиял ярче, лучи чистейшего белого пронзали каждое окно Главного Магистериума, заклинание требовало все больше и больше энергии. Оно продолжало перекачивать, пока не поглотило все живое в здании и вокруг него.

Вот он — след оставленный Сионой Фрейнан на этом мире: огромный красный цветок в самом центре Тирана. И да помогут боги тем, кто будет потом переписывать историю, стараясь стереть из людской памяти этот ужас. Пусть они трут и трут — но найдется тот, кто обернется назад и спросит: «Что же на самом деле случилось в тот день, когда сердце цивилизации расцвело кроваво-красным?»

Даже для самой Сионы было шоком, насколько быстро мужчины из Магистериума и правительства Тирана обратились в зверей, как только поняли, что происходит. Волшебники цеплялись за друг друга, пинали товарищей, ступали по телам, пробиваясь к выходам. Эти последние проявления эгоизма, разумеется, ничем им не помогли, ведь Скверна обрушилась со всех сторон, сдирая с них белые мантии прежде, чем плоть, показывая, кем они были на самом деле — животными.

— Ведьма! — раздался голос среди воплей умирающих. — Квенская предательница!

Но истинные ведьмы — меидры из народа Квенов — никогда не практиковали такую зловещую магию. Они использовали свое знание, чтобы лечить больных и оберегать тех, кого любили. Сиона не была ведьмой. Ее место никогда не было рядом с Томилом и Каррой, и даже не с Альбой и тетей Винни. Она всегда принадлежала к этим ненасытным мужчинам — своим братьям по жадности и самолюбию. Единственным отличием Сионы от этих волшебников было то, что она была более честным чудовищем, чем кто-либо из них. И умирала она истинной волшебницей Тирана: нарядной, с грязной душой, самодовольно присваивающей то, что не принадлежало ей.

«Я не отведу взгляда, даже если Свет сожжет меня».

К тому времени, как белые спирали достигли Сионы в центре зала, отвар смертельного сна уже парализовал ее тело. Она с каким-то отрешенным интересом наблюдала, как кожа и мышцы разматываются с ее тела. Брингхэм, Пэррамис и Оринхел лишились плоти до нее — их крики эхом неслись из скалящихся костей. Последнее, что она увидела, прежде чем откинуться навстречу Аду, — это как алый цвет брызнул вверх, окрашивая белые мантии Леона, Фаэна и Стравоса на потолке.

Но ее последней мыслью была вовсе не мысль о волшебниках Тирана, ни прошлых, ни нынешних.