— Я предлагаю вам не лицемерить! — яростно шепчет она. — Не были мы с вами друзьями, Александр Дмитриевич! Преступник и сыскарь под прикрытием, вот и вся история.

— Как всё просто, — Архаров поднимает руки, объявляя поражение.

Анна выдыхает. Цепляет селедку на вилку. Бросает ее на тарелку.

— Вы считаете меня неблагодарной? — спрашивает она, всё еще балансируя между обидой и чем-то другим, без названия.

— Я считаю, что вы очень устали, — меланхолично откликается он.

Она принимает это предложение о передышке, и остаток обеда проходит в обрывках фраз о текущем расследовании и московских нравах.

***

Анне маетно, она двигается и что-то говорит, а на душе кошки скребут. Наблюдая за тем, как Архаров лично — не зря брат Арсений Дмитриевич осуждает его за неуемность — показывает портрет бородача железнодорожным служащим, она анализирует всё, что они наговорили друг другу в трактире.

Обманывает он ее теперь? Не похоже.

Обманывается сам? Тоже не складывается. Архаров — прагматик, не склонный к сантиментам. Вся его жизнь подчинена службе. Юная Аня стала камешком на мощеной дороге, о который он по неопытности споткнулся. Так старался стать Сашей Басковым, что невольно, немного, сроднился с фальшивой личиной.

Анна разбирается теперь в заблуждениях. Она ведь была совершенно уверена, что Раевский любил ее, — а тот ни капельки.

Какая же заноза и свербит, и царапает?

Она прокручивает и прокручивает в голове сцену за обедом, пока наконец не ловит в глубинах своих запутанных чувств и сомнений тот самый резонатор, который выводит из строя все архаровские аргументы. Ее ломает его непоследовательность. Если он сыскарь — пусть будет им до конца, без этих полутонов, без этого «считал вас другом». Подобные признания хуже откровенной враждебности, потому что они делают ее обиду настоящей, а его роль двусмысленной.

А она так нуждается в простоте. В правилах, которые помогут не ошибиться. В алгоритмах, которые позволят не блуждать в темноте.

Анна может себе признаться: она слишком легко плодит и множит ошибки, чтобы двигаться вперед наощупь. Ей нужен надежный посох.

***

Арсений Дмитриевич Архаров покупает два билета до Твери первым классом. Соседние купе. Анна крутит в руках прямоугольник картона и готова смеяться над нежданными четырьмя часами незаслуженного комфорта. Что сказал бы дежурный Сёма, а уж что бы сказал Петя!

Она почти боится саму себя, потому что ощущает: все пружины закрутились до предела. Вот-вот лопнут.

Человек Арсения Дмитриевича передает им багаж — сложно не заметить, что куцый архаровский саквояж изрядно разбух. Должно быть, заботливый братец успел напихать гостинцев.

Анна проходит в купе, чтобы с наслаждением остаться наконец одной. Целый день с Архаровым — слишком тяжелое испытание для нервов. Снимает верхнюю одежду, долгие несколько минут внимательно разглядывает «Гигиею», прежде чем умыться. Люди, лица — целая круговерть. Как стекляшки в калейдоскопе, мельтешат узоры.

Она сбрасывает сапоги, ложится на диван, укрывается по уши пальто, сворачивается клубочком. Поезд еще стоит, слышно, как за стеной громкоголосый господин отчитывает то ли ребенка, то ли слугу. На перроне торговки наперебой предлагают горячие пироги. Гудит паровоз.

Вот бы уехать далеко-далеко, да некуда. На севере ей не понравилось, на юге где-то резвится Раевский, а у нее нет даже сил, чтобы пожелать ему провалиться сквозь землю.

Еще один паровозный тоскливый рев — и поезд трогается со станции. Анну укачивает, она наполовину спит, наполовину бодрствует. На границе теней и желтых вспышек заоконных фонарей неуютно.

Даже у двуличного нелогичного Архарова есть семья, которая по нему скучает и его любит. Вон брат Сеня бросился помогать не раздумывая.

Но Архаров и не грабил сейфы, не позорил фамилию, не отбывал каторгу. Всего лишь выбрал уголовный сыск — и, кажется, не жалеет. Семья волнуется за него и не одобряет такой выбор, но наверняка им гордится.

«Неужели тебе всё еще хочется быть любимой, Аня?» — спрашивает она себя. Она гордячка, а отец — упрямец, сказал секретарь Зорин. И никто не делает первого шага. Ожидал ли отец, что Анна постучит в его дом после каторги?.. Был ли оскорблен тем, что она выбрала казенное общежитие?

Чей-то смех нарушает тишину… Да ведь это ее собственный. Приступ истерии, вот что это такое.

Тихий стук. Мерещится?

— Войдите! — не двигаясь, кричит она. Кто угодно, лишь бы не сойти окончательно с ума.

— Анна Владимировна… Простите, — Архарова почти не видно в тенях, черный сюртук сливается с поздним вечером, а фонари остались позади. — Вы не вставайте, я только яблок оставлю, Арсений положил.

Она закрывает глаза, погружаясь в шорохи.

— Александр Дмитриевич, а как зовут других ваших братьев и сестер?

— Андрей, Антон, Арина, Аглая.

— Все на «а»?

— Мама часто шутит, что отцу некогда было пролистать букварь дальше первой страницы.

— Вы какой по порядку?

— Третий.

— Серединчатый…

Он тихо смеется.

Не уходит, она чувствует его присутствие с закрытыми глазами, слышит в стуке колес.

— Александр Дмитриевич, а если бы к вам приплыла золотая рыбка? — спрашивает всё так же мирно.

— Я бы не стал бросать невод, Анна Владимировна.

— Отчего же такая аскеза?

— Потому что мое желание бессмысленно.

— И чего вы желаете?

— Вас.

Анна молчит, ждет, когда настойчивая ненависть толкнется в сердце. Но нет, одна пустота.

— Юная смешная Анечка, которая мечтала изменить мир, произвела на вас столь глубокое впечатление? — слабо удивляется она, совершенно не понимая его трудной, недоступной для нее логики.

— Юная смешная Анечка? Поверьте мне, я никогда не был с ней знаком. Передо мной была безудержно влюбленная в афериста барышня, которая не казалась мне привлекательной…

Пружины лопаются. Анна резко садится, сбрасывает пальто — оно ни с того ни с сего стало весить тонну.

— Как же вы мне надоели! — срывающимся голосом набрасывается она на темный силуэт посреди купе. — То я вам друг, то преступница, то поднадзорная, то механик, то непривлекательная барышня…

— Это всё вы, — заключает он сокрушенно.

— Александр Дмитриевич, голубчик, — губы сводит ядом, — ну признайтесь, что получаете какое-то извращенное удовольствие, уничтожая меня снова и снова. За что вы меня так ненавидите? За то, что вас чуть со службы не выгнали восемь лет назад? За то, что вам стало жаль меня на суде?

— Той Ани, которую легко было жалеть, больше нет, — силуэт неподвижен, голос безлик.

Она очумело мотает головой, снова ложится и натягивает пальто на голову.

Поезд раскачивается