Я подошла к столу и, не дожидаясь приглашения или протеста, схватила тот самый пергамент. Бумага пахла дымом и чем-то сладковато-гнилым — магией Зарека. Краем глаза я заметила, как пальцы Арриона на столе слегка дёрнулись, не чтобы остановить, а скорее как рефлекс. Но он не сказал ни слова.

Пробежала глазами по сухим строчкам рапорта, по схематичному рисунку места убийства, по копии той самой надписи, выведенной изящным, каллиграфическим почерком. И раздражение во мне закипело, превратившись в ясную, холодную уверенность.

— Смотри, — ткнула я пальцем в отчёт, оставив на пергаменте едва заметный след, — Он не просто убил. Он казнил своего же. Убрал пешку, которая себя скомпрометировала, отработала или стала ненадёжной. И превратил это в перформанс. Полный комплект: сцена (твоя же камера), актёр (твой позор), автограф (знак) и… о да, анонс на будущее! — звук моего смеха был резким, как щелчок по носу, — Ему нужна не просто смерть. Ему нужен твой ужас, паника двора, шёпот за каждой колонной. Он режиссёр, который пьянеет не от крови, а от власти над эмоциями зала. Смерть союзника для него не трагедия. Это художественный приём. Чтобы все поняли: он держит всех на ниточке. И обрезает их, когда захочет. Ему нужен весь спектакль, Аррион. С твоим публичным падением в финале. Он хочет аплодисментов.

Аррион молчал. Но это было не прежнее, остолбеневшее молчание. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с пергамента на моё лицо, выискивая слабину, пробоину в логике. Он слушал. Впитывал. Словно пил горькую воду после долгой жажды, противно, но необходимо. Затем медленно откинулся в кресле, и тень от карниза окна легла на его лицо, делая его нечитаемым, разбивая черты на части — здесь ясный лоб, там скрытые в темноте глаза.

— Твой анализ точен, — произнёс он наконец. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась живая, стальная нить мысли, пробивающаяся сквозь оцепенение. — Он художник. А художнику нужны зрители. И признание. Что ты предлагаешь? Лишить его и того, и другого?

— Не просто лишить, — я упёрлась руками в стол, наклоняясь к нему,— Подставить ему кривое зеркало. Дать такое шоу, от которого его изысканный вкус сковырнет к чёртовой матери. Фарс. Такой идиотский, грубый и очевидный, что его режиссёрская душа взвоет от профанации. Он полезет его остановить. Исправить. Выйдет из тени, чтобы сохранить чистоту своего «искусства». А мы его возьмём.

В императорских глазах мелькнула искра, не согласия ещё, но интереса. Хищного, холодного, того самого, что появляется у крупного кота, когда он замечает, что добыча ведет себя странно и это любопытно.

— Рискованный ход. Он не дурак, чтобы вестись на дешёвую провокацию.

— Значит, провокация должна быть не дешёвой, а… неотразимой, — я выпрямилась, чувствуя, как в груди разливается знакомое, предбоевое тепло.,— Он хочет зрелища, — медленно, растягивая слова, сказала я, — Отлично. Значит, мы дадим ему зрелище. Но не по его жалкому, пафосному сценарию. Мы напишем свою пьесу. Жанр — трагикомедия. С элементами фарса и хорошей драки в финале.

— Говори, — произнёс Аррион. Два слова, которые были равны приказу «продолжай» и признанию «ты ведёшь». Два слова, от которых по спине пробежал лёгкий, электрический холодок.

Я отшвырнула пергамент, обошла стол и встала перед ним, загораживая свет от окна, бросая на него свою тень. Он оказался в полумраке, и его глаза стали ярче, глубже.

— После бала тебя никто не видел. Весь замок на иголках. Идеальные декорации для второго акта. Мы пускаем «утечку». Не слух — утечку. Через самого болтливого лекаря, через перепуганного до полусмерти слугу, который «случайно» увидел нечто ужасное. Что Виктор, умирая, успел тебя достать. Не просто ткнуть ножом. Особым ядом. Из своего арсенала. Ядом, который бьёт не по плоти, а по сути. По твоей магии. По твоему льду.

Он медленно моргнул. Это было единственное движение, но я поняла, он представил. И ему это не понравилось. В его глазах мелькнуло нечто холодное и острое, будто он почувствовал призрак этого яда у себя в жилах.

— Ты не просто болен. Ты разлагаешься. Теряешь контроль. Император-Лёд, с которого капает вода, который не может удержать форму… — я наклонилась ближе, так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз, почти почувствовать холод, веющий от его кожи. — Это для него слаще любой смерти. Это полный триумф. Его эго не выдержит. Он не удержится. Он придёт смотреть. Лично. Чтобы вдохнуть запах твоего поражения. И в этот момент… мы меняем жанр. С высокой трагедии на фарс. С фарса — на захват. Занавес захлопнется прямо у него на голове, и мы получим не только злодея, но и аншлаг.

В воздухе повисла новая тишина. Напряжённая. Натянутая струна. Аррион откинулся в кресле, медленно сцепил пальцы, и суставы побелели. Его лицо было маской, но я видела, как работает челюсть, как напряглись мышцы на шее, как кадык совершил одно резкое движение вверх-вниз. Он взвешивал. Считал риски. Перемножал позор на вероятность успеха.

— Ты предлагаешь, — начал он, и каждый звук был отточенным льдинкой, холодным и режущим, — Инсценировать мою мучительную, публичную и абсолютно унизительную агонию. Превратить меня в посмешище перед всей империей. В надежде, что этот маниакальный нарцисс купится на столь очевидную… провокацию.

— Да! — выпалила я, не давая ему договорить, перекрывая его сомнения напором своей уверенности. — Именно потому, что он маниакальный нарцисс! Он не видит дальше своего носа, упитанного самолюбованием! Для него это будет не провокация, а закономерный, прекрасный финал его гениального плана! Он в это поверит, потому что захочет верить! Он так сильно хочет быть режиссёром этой трагедии, что мы просто подарим ему билет в первый ряд. А сами будем ждать за кулисами. С дубиной.

— Это абсурд, Юля, — его голос приобрёл металлический оттенок, в нём зазвенела старая, как мир, обида властителя на саму возможность выглядеть слабым. — Риск колоссальный. Один неверный шаг, одна лишняя сплетня, и империя захлебнётся в панике. Власть держится на вере.