Значит, нужно устроить спектакль. Фарс. Такой нелепый, что его разум, заточенный под сложные интриги, откажется верить. Он полезет проверить. Сам. Лично. А там мы и возьмём. Живым.

Я выполню сделку. Получу свой портал. И вернусь домой.

Мысль, обычно ясная и жгучая, на миг споткнулась. Зацепилась за что-то новое. За ледяные глаза, которые только что были тёплыми. За руки, что умели не только захватывать, но и... нет. Чёрт.

А он?.. Что с ним будет, когда я уйду?

Я резко встряхнула головой, будто отгоняя навязчивую мошку. Глупости. Не до сантиментов. Сначала поймать Зарека. Потом — думать. Если «потом» вообще наступит.

Вышла из ванной. Лира тут же сунула мне в руки кружку чая, от которого исходил душистый пар.

— Пейте, горячий. Пока едите, я волосы соберу, а то ветер с гор да… ночные мероприятия… сделали из вас произведение абстрактного искусства. Совиное гнездо в стиле «буря после бала».

Уголок моих губ дрогнул. Боже правый. Моя тихая, вечно краснеющая Лира учится стёбу. И использует мои же формулировки. Ещё пару дней назад она при мне двух слов связать не могла, а теперь вот — «ночные мероприятия» и «абстрактное искусство». Растёт моя девчонка. Скоро и сама кого-нибудь пошлёт куда подальше с творческим подходом.

Я не стала возражать, села за стол и принялась за картошку. Она была идеальной: хрустящей, солёной, жирной, с дымком. Настоящая еда. Лира тем временем ловко, без лишних церемоний и с привычной уже эффективностью, собрала мои волосы в тугой, низкий узел у затылка, закрепив его не шпильками, а прочной кожаной тесьмой.

— Так, хорошо, — проворчала она, отходя и оценивая взглядом.

Последний глоток чая, обжигающий и бодрящий, разлился теплом по жилам. Я чувствовала себя заново собранной, отлитой в броню. Встала, потянулась, мышцы отозвались лёгкой, почти приятной болью готовности. Болью заряженной пружины.

— Всё, Лир, я пошла. Держи оборону здесь. Если что — кричи. Или бей сковородкой.

— Удачи, — просто сказала она. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже простой надежды. Была твёрдая, спокойная, почти суровая уверенность. Она верила, что я справлюсь. Что я вернусь. Странно. Глупо. И почему-то это значило в тот момент больше, чем все императорские «мой», ледяные горки и шёпоты в тёмном гроте, вместе взятые.

Повернувшись к двери, я уже собралась её толкнуть, когда голос Лиры снова остановил меня:

— И, Юля? — её голос снова остановил меня. Я обернулась. Лира не смотрела на меня, выводила пальцем невидимый узор на скатерти. — Вы там с ним… этого… Не дайте ему… ну. Совсем уж в лёд превратиться. А то утром посмотришь, и не разберёшь, где император, а где сосулька на троне.

— Постараюсь, Лир, — фыркнула я. — Нагревателем буду. В крайнем случае — термоядерным зарядом.

И, не дав ей ответить, толкнула дверь в кабинет. Аррион сидел за своим громадным столом-цитаделью, окружённый свитками и картами, как полководец перед решающей битвой, которого уже посетило предчувствие поражения. Его взгляд был прикован к одному-единственному листу пергамента перед ним.

Он изучал его с такой сосредоточенной, мёртвой тишиной во всём существе, что казалось, даже воздух вокруг него застыл, боясь потревожить. Его пальцы, обычно такие уверенные и спокойные, с силой впились в край стола, и оттуда доносился тихий, угрожающий скрип, дуб стонал под напором, прощаясь со своей целостностью. Брошенная рядом восковая печать с гербом Северной башни была сломана пополам.

— Отчёт, — сказала я, останавливаясь по другую сторону стола.

Тогда он поднял голову. Взгляд его, холодный, острый, сканирующий, скользнул по мне от сапог до собранных волос, быстрая инвентаризация союзника в день катастрофы. И на миг в его синеве что-то дрогнуло, не отблеск света, а скорее тень от чего-то живого, что все еще теплилось под толщей льда. Может, молчаливое одобрение. Может, блеск того самого «человечного», о чём с таким священным ужасом и тайной надеждой спрашивала Лира.

— Нашли в камере предварительного содержания, — начал он, и его голос звучал ровно, безжизненно, как зачитывание приговора самому себе. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба прежней уверенности. — В пять утра. Дежурный патруль.

Ладонь медленно скользнула по листу, ловно пытаясь стереть написанное.

— Горло. Один разрез. От уха до уха. Чисто. Профессионально. Инструмент — не сталь. Следы концентрации тьмы. Магический клинок.

Аррион отодвинул от себя пергамент, будто он был ядовит. Движение было резким, почти отчаянным. Жест человека, который хочет отстраниться от собственного позора, но знает, что он уже под кожей.

— Чары камеры, решётки, замки — все целы. Их не взломали. Их аккуратно раздвинули в стороны. Как… как полог у кровати. Чтобы пройти. — он сделал паузу. Воздух в комнате застыл, стал тягучим, как сироп, сладким и удушающим от невысказанного. — А на стене, прямо над… телом. Помимо его знака. Была надпись. Выжжена.

Он посмотрел на меня, и в его синих глазах отразилось что-то древнее и страшное, не страх смерти, а страх перед банальностью зла, которое оказалось столь артистичным. Осознание, что противник не просто силён. Он наслаждается.

«Императору — забвение. Дикарке — немота. Скоро.»

Тишина повисла густая, давящая, как одеяло, наброшенное на голову, тяжелое и ватное. Но у меня внутри всё перевернулось с ног на голову. Не страх. Даже не гнев. Чистейшее, концентрированное раздражение. Как от идиота в метро, который громко слушает плохой шансон через Bluetooth-колонку, покушаясь на твое душевное равновесие просто потому, что может.

— Охренеть, — выдохнула я, — Ну вот. Изъясняется, как в готичном романе. Прямо рифмуется, через пень-колоду. «Забвение—немота». Сильно. Трогательно. Будто второклассник, который только что про «Евгения Онегина» узнал. Прямо слеза пробивает... А «скоро» — это вообще шедевр саспенса. Жди теперь, гадай, когда. Только я, не из тех, кто в углу ждёт, когда по мне нанесут удар. Я — из