Я шагнул ближе, коснулся губами плеча, слушая, как сбивается её дыхание. Она обняла меня за шею и в этом движении было всё — доверие, привязанность, любовь. Я целовал её медленно, смакуя медовые губы.

Я поднял её на руки и осторожно опустил на постель .

От её дрожи под моими руками во мне поднимался тяжёлый, сладкий жар. Катя не терпела меня, а принимала и отвечала с нежностью и страстью. С первой нашей ночи так.

И это пьянило почище хмельного, когда жена сама тянется навстречу.

Когда всё стихло и она лежала у меня на груди, тёплая и родная, я подумал: вот оно — счастье.

— Катенька. Сердце моё… — выдохнул я, поцеловав её в волосы.

Она приподнялась на локте, ласково улыбнулась и потянулась к моим губам.

Эпилог 2

Екатерина Ивановна Ковалёва

Дом Кузьминых рос, а вместе с ним и люди.

Полина ещё долго оставалась при нас: вела счёт, управляла красильней и набивной так, что иной приказчик позавидовал бы. А потом решилась и открыла своё дело.

Она взяла в аренду старую мастерскую в Пресненской части — ту самую, что стояла без хозяина после смерти купца Митрофанова, оформила всё не как купчиха, а как частная владелица, с управлением на своё имя.

Шум тогда поднялся немалый.

— Вдова, — говорили купцы. — С девками на руках. Куда ей.

Но подати она платила исправно. Рабочих не распускала. Товар шёл добротный, а потому придраться было больше не к чему.

Настоящий же скандал разгорелся позже, когда она решила вписать в купеческую книгу сына от второго брака. Рос он при мастерской, учился ремеслу, письму и счёту. Нашлись охотники напомнить, что род его не от первого мужа-купца, а от приказчика, а потому право войти в гильдию спорно. Говорили громко — и в лицо, и за спиной. А родичи первого мужа вдруг вспомнили о «чистоте рода» и подали прошение: дескать, не следует вводить в купечество юношу, не происходящего от первого купеческого дома.

Дело дошло до управы.

Я не могла оставаться в стороне. Подала ходатайство, засвидетельствовала, что мальчик с детства в деле и знает мастерскую лучше многих родовитых купеческих сыновей. Нашлись и другие, кто встал на нашу сторону: вдовы, державшие лавки после войны, купцы новой закалки, Иван, мой муж и отец. Даже Дьяков не отказал, поставив своё имя под прошением.

Спор тянулся несколько месяцев. Но времена были уже иные. Государству нужны были руки, капиталы, доход и порядок, а не родословные. И закон встал на сторону Полины и её сына. Управа поворчала, да и вписала юношу в третью гильдию.

Скандал утих.

А через год никто его уже и не вспоминал. И не потому, что забыли, а потому что подобных случаев становилось всё больше. Город восстанавливался, промыслы множились, и если вдова держала дело крепко — мало кто решался вмешиваться. Купечество уже не могло жить по старым правилам, как ни старались некоторые их удержать.

Иногда я выхожу на крыльцо нового дома и смотрю вниз, на Яузу.

Там, где когда-то стоял наш первый каменный корпус, теперь школа, училище, небольшая библиотека и часовня. Всем этим хозяйством заведует Тимофей. Говорит он мало, делает много. Я иногда смотрю на него и думаю: как незаметно мальчик стал мужчиной.

На территории выросли два огромных корпуса на триста семьдесят рабочих и двести учеников. Оборот Дома Кузьминых в прошлом году достиг полумиллиона и продолжает расти.

Теперь у нас есть приёмный покой. Сначала это была лишь комнатка с койкой да сундуком с бинтами, потом две, а потом лекарь стал приезжать регулярно. Когда открыли больницу и родильный покой, многие качали головой:

— Купчихе заняться нечем.

А когда первая женщина родила крепкого мальчика — разговоры поутихли.

Есть и небольшая богадельня для безсемейных стариков и тяжело больных.

В этом году Иван открыл лавку в Зеркальном ряду и собирается устроить кашемировую фабрику в Пресненской части на сто рабочих и пятьдесят учеников. Землю под его проект мы скупали постепенно: сначала двор, потом пустырь и старый склад. Иван уже прикидывает, где ставить новый корпус.

Он давно уже хозяин в полную силу. Купцы из Твери и Костромы пишут ему напрямую. На Нижегородскую ярмарку он ездит сам, с Марьей.

Марью теперь не узнать. Куда только делась та самая скромная девочка с лентами в волосах. Сейчас наша красавица представляет Дом Кузьминых на выставках и говорит с купцами на равных. Голос у неё звонкий, речь уверенная, взгляд полон огня. Она знает цену каждому узору и каждому аршину.

Савелий по-прежнему изобретает без устали. Иногда мне кажется, он о будущем понимает больше, чем я. Наша мануфактура для него — словно бесконечная мастерская изобретательства. Зато людям от его выдумок легче работается — и это главное.

Я всё реже вмешиваюсь в производство.

Дело живёт без моего ежедневного надзора.

Муж построил нам дом на участке земли что подарил когда-то отец. Он и детям построил — каждому своё гнездо.

Меня не раз звали купчихи первой гильдии в благотворительные общества. Я бывала там. Всё чинно, красиво, с речами и музыкой. Но на приёмы и угощения уходило столько, что до нуждающихся доходили лишь крохи. Поэтому в деле благотворительности на семейном совете, мы решили действовать, так сказать, «частным порядком».

В неурожай открывали амбары и продавали хлеб своим людям по себестоимости, а тем, кому совсем туго, — в долг. В голодные месяцы закупали крупу и муку, раздавая бесплатно. После пожара давали лес и помогали отстраиваться.

Каждая девушка, выходя замуж, получала приданое — пусть скромное, но своё. Каждая мать — узелок для младенца: пелёнки, рубашечки, полотно. Рождество и большие праздники отмечали вместе — с чаем, пирогами, подарками детям и работникам.

Без шума и огласки. Просто потому, что можем себе это позволить.

Но самое главное в этом году… я снова жду ребёнка. Надеюсь, в этот раз будет сынок. Но муж обожает наших дочек и говорит, что я каждый раз обещаю, что будет сын, а получается дочка. И он этому рад.

И всё же наши дети приносят нам больше радости, чем все ярмарки, обороты и гильдии.

По вечерам я по-прежнему рисую.