— Но Филипп, ты же не… — начала неуверенно я свой вопрос. Н

Филипп прервал его, сверкая эмоциями на лице. Он накрыл ладонью мои губы и покачал головой.

— Давай договоримся. Мы не говорим о настоящем. Оно тебя расстраивает. И я не отвечаю на твои вопросы. Чтобы я ничем не расстроил тебя. Ну, что, выполнишь мою просьбу, Элион? А я пока схожу, подогрею тебе отвар…

Он быстро встал с кровати. Быстрее, чем я успела ему ответить. Или задать другие неудобные вопросы. И направился к двери, даже не оглянувшись. Я тихонько вздохнула, все больше убеждаясь, что с Филиппом что-то неладно. Но что? Говорить он со мной на эту тему отказывался категорически. А ссориться с ним сейчас было опасно для моей жизни.

Я не могла сопротивляться своим чувствам. На мои глаза наворачивались слезы уже по другой причине. От того, как сильно заботлив и нежен был сейчас Филипп. Такое ощущение, что любовница опутала его злыми чарами. И чтобы с ними справиться, ему нужно было уйти подальше от дома, где Филипп жил вместе с ней!

— Выпей, родн… Элион, — мягко проговорил Филипп, взбивая мне подушки и усаживая меня на них.

Я послушно взяла кружку с отваром, но руки мои задрожали от слабости. И я едва не пролила питье. Он покачал головой.

— Так не пойдет, — Филипп перехватил кружку, прислоняя ее к моим губам.

Я сделала несколько глотков, подумав о том, что отвар может быть отравлен… но отчего-то мне не было страшно. Я доверяла Филиппу, как себе. Даже сейчас, после всех гадостей, которые он мне делал!

— Ну, что, ты подумала над моим предложением? — спросил он тихо и поднял на меня взгляд.

Я вздохнула. Мне хотелось отказать. Конечно же, мне хотелось отказать ему! Но… Я не могла этого сделать. Ведь на его лице читалось: Филиппу отчего-то было важно, чтобы я поделилась с ним нашими общими воспоминаниями. Филипп воспринял мои колебания по-своему. И убрал кубок, поставив его на стол. А сам сверкнул лукавой улыбкой.

— А давай меняться? За каждое воспоминание — поцелуй! Я целую тебя.

Я закрыла глаза. О небо, за что ты караешь меня еще и искушением? Ведь хоть формально Филипп все еще мой муж, телом и душой он принадлежал другой!

— Не плачь, Элион. Я не имел в виду ничего дурного. Я не стану целовать тебя в губы или еще как-то, провокационно, как ты могла подумать. Это будут невинные поцелуи. Показывающие, что я понимаю, как сильно виноват перед тобой. И как хотел бы загладить свою вину.

Будто в доказательство своим словам, Филипп перехватил мое запястье и прижался к нему губами. Я медленно кивнула, понимая, что наутро буду ненавидеть себя за это. Но сил отказать Филиппу не было. Пускай эта ночь… горько-сладкая, отравленная моей кровью и слезами, и последняя между нами с Филиппом, пускай она хотя бы будет красивой? И я запомню ее навсегда.

— Я согласна, Филипп, — проговорила я негромко и серьезно, тоже понимая взгляд на мужа.

В моем взгляде мелькнуло… желание довериться ему. Он это почувствовал. И благоговейно перехватил мое запястье, прижавшись к нему губами. Я охнула от неожиданности. Мое тело предало. Отреагировало на Филиппа само. И… от его губ в теле распускали отравленные цветы удовольствия. Даже от самых невинных поцелуев.

— Значит, авансом? — едва смогла сложить губы в улыбке я. — Ну, хорошо. Тогда слушай. Однажды тебя посадили в тюрьму. Ну, я так подумала, когда ты ночью не явился домой, и Александр, мой братец, рассказал страшную историю про то, что тебя оставили на допрос в подземельях… и когда ты рано утром появился на пороге моего… нашего особняка, отданного за долги тобой, я бросилась тебе на шею. И поцеловала тебя. Первая! Хотя была очень обижена на тебя и совершенно этого не планировала…

— Поцеловала… — задумчиво проговорил Филипп.

Он вдруг диким котом изогнулся, перетекая ближе на постель. Так, чтобы устроиться совсем рядом со мной, на моей подушке. И обнял меня ладонью за плечи. В глазах его засверкало желание, такое знакомое мне из прошлого.

— Покажешь, как? Хочу это вспомнить…

Конечно, я должна была сказать: «Нет». Я хотела сказать это! Оттолкнуть его, не целовать, а дать пощечину, но… Губы Филиппа мягко опустились на мои в нерешительном, медленном и очень сладком поцелуе. А я, тихо выдохнув, снова сдалась. Не смогла справиться с искушением. И ответила на этот поцелуй, тая в его объятиях. Понимая… что эта ночь пройдет иначе, чем я думала. Но станет незабываемой. Это уж точно.

Я боялась, что после этого поцелуя все скатится в пошлость. Что Филипп начнет приставать ко мне, лезть, настаивать на близости. Но… к счастью, я ошиблась. Он вел себя поистине благородно. И эта ночь действительно вышла чудесной. Мы много говорили в промежутках между питьем отвара. Который Филипп педантично давал мне каждый два часа, не позволяя себе отвлечься ни на самые интересные рассказы, ни на самые сладкие поцелуи. А еще он слушал… о, с каким упоением он слушал каждое воспоминание! Глаза его горели, щеки распылались, он переживал за нас прошлых так, словно… и вправду был не совсем в здравом уме. Потому что я видела: он помнил, помнил, но… ощущение было, что вспоминал все это будто через мутное стекло. Лишь очертаниями воспоминаний, а не ими самими полностью. Я же рассказывала все подробно, с деталями.

А еще Филипп… выполнял свои обещания. Он целовал меня за каждое воспоминание. И как, как же целовал! То покрывал бережными поцелуями запястья, то кончики пальцев и ладони. То касался шеи своими требовательными губами, но не оставлял следов. То целовал плечо. И ни разу не коснулся более пошло. Но потом, уже почти на рассвете, когда был выпит последний глоток отвара, я перехватила больной, почти безумный взгляд Филиппа. Такой, словно ему дробили кости тяжелой кувалдой прямо на моих глазах.

— Прости меня, — выдохнул он обреченно, не веря, что я прощу или отвечу что-то. — Ничего не говори, пожалуйста. Просто поверь. Я люблю тебя. И всегда любил.

Я и не успела ничего ответить. Он зажал мой рот ладонью, легко опрокидывая меня на простыни. Сводя мои